Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

Наше всё

Люблю я в полдень воспаленный
Прохладу черпать из ручья
И в роще тихой, отдаленной
Смотреть, как плещет в брег струя.
Когда ж вино в края поскачет,
Напенясь в чаше круговой,
Друзья, скажите,— кто не плачет,
Заране радуясь душой?

Да будет проклят дерзновенный,
Кто первый грешною рукой,
Нечестьем буйным ослепленный,
О страх!., смесил вино с водой!
Да будет проклят род злодея!
Пускай не в силах будет пить
Или, стаканами владея,
Лафит с цымлянским различить!

дыбр

Вчера вечером, придя с работы, наконец-то довела до конца большое дело: замену земли в цветочных горшках. По уму, конечно, еще бы и пересадить все цветики в горшки побольше - но вряд ли тогда они у меня на подоконнике поместятся. Так что придется цветикам за неимением шампанского и шамбертена удовольствоваться анжуйским.
Сегодня выкинула старую землю - два больших пакета - в помойку. По пути к оной обнаружила, что на дереве, оказывается, вот кто обосновался - а я-то думала, что за ор сверху доносится?


Далее отправилась в разведку на Птичий рынок. Секонд вполне ожидаемо закрыт - но барахолка жива-здорова! И поживиться там таки можно, и весьма недурно. А вот софиста-твистеров нигде нет - а ведь, казалось бы, простейшая вещь, не ракета ядерная, можно было бы и подвезти. Туда добралась нормально - оттуда пришлось с пересадкой, маршрутки толком не ходят из-за дорожного раскопательства. Ладно, дело властей - устраивать нам бяку, а наше дело - придумывать, как обойти оную.
Возле универа все цветет и пахнет:

На лиственнице - розовые шишки:

Потихоньку живем...

Абхазия – продолжение

А потом нас повезли на пасеку, мимо гор, рек и водопадов. Водопады носят имена: Девичьи слезы (тихонько стекающие по плющу с отвесной скалы капельки), Мужские слезы (то же, но напор посильнее) и Слезы сантехника (с силой вырывается из обыкновенной водопроводной трубы). На пасеке – дегустация меда, чачи и медовухи. Чача - водка и водка, горло дерет и все. Медовуха - этакий кисло-сладкий квас. Пчелы живут вот в таких домиках:

и делают бортный мед, то есть дикий, как настоящие дикие пчелы! А некоторым дают квартиры в высотках:):

А рядом, через луг - речка с разбойничьим именем Бзыбь:).


к ней идти по тропинке, обоняя теплый острый запах свежего навоза:). Коровы. Они тут везде, даже на улицах, священные, видно, как у индусов:)

TBC...

Лаир нарвался, приор попался - теперь уже окончательно!

…Худой – не чета приорским! – колоколишко замковой часовни Монтре давно уже отзвякал вечерню, а стемнело до того, что волка от собаки не отличишь, еще раньше, но до конца свадебного пира, судя по всему, было еще как до Святой земли. Лаир де Нарсе восседал на резном дубовом кресле, на два места правее жениха, обводил тяжелым взором стол, гостей, слуг, сновавших туда-сюда с блюдами и кувшинами, скучал и бесился.
В проходе между столами кувыркались приглашенные фигляры, прыгали через обруч, ходили на руках, и рубахи у них нелепо задирались. Терлись смычки о жильные струны, гремели бубны, хрюкали волынки, свистели дудки – ни в склад ни в лад. Лаиру уши резало. А остальным – ничего.
Вон, сам жених, толстый поросенок, улыбается во весь рот, смачно отхлебывает из чеканного кубка, и, закусив жареной пуляркой, тянется поцеловать молодую жену – губищи у него толстые, как у карпа, жирные, блестят противно, и подбородок лоснится. Дева покорно подставляет губы – и как только ее не стошнит? Ну что ж, еще раз – здоровье мессира Жиля и дамы Элоизы! И, разумеется, многая лета даме Аньес, что со всегдашней своей недовольной миною восседает в высоком, выцветшей парчой обитом жестком кресле по правую руку от сына, и зорко следит: а не досталось ли новоиспеченной невестке больше славословий, чем ей, хозяйке Монтре?
Элоиза не смотрит на свекровь. Она вообще ни на кого не смотрит. Глаза в пол или, в крайнем случае, в тарелку, как подобает невинной и благонравной девице. Но чуть старая баронесса отвернется, новобрачная по сторонам– зырк-зырк! На Лаира тоже зыркнула – и едва заметно ротик скривила: надо же, не приглянулся ей приор де Нарсе! А какого же дьявола тебе надобно, баронесса? Может, белого?
У Элоизы глаза зеленые, как ряска в пруду, и соломенного цвета тяжелые косы. Господи Боже, как же де Нарсе осточертели все оттенки светлых волос! Что у Бернара – золотистые, как палестинский песок, как вспомнишь, так и скрипнет на зубах, тьфу! Что у Гонтрана – точь-в-точь плохо стиранная льняная котта. У Ангеррана волосы – черный сарацинский шелк, августовская ночь… Как можно было даже в мыслях поднести к этим кудрям ножницы?! Кто допустил!… Вы и допустили, мессир приор, и даже поспособствовали. Вот и довольствуйтесь теперь Бернаром и Гонтраном, которые вас так нежно любят, что вот-вот друг другу за вас глотки перегрызут, вдвоем сожрав перед тем вашего белобрысого оруженосца.
Вон они, так и едят глазами своего ненаглядного сеньера. Их, сообразно званию, усадили не рядом с вами, мессир приор, а подалее, так, что меж вами оказалось человек шесть-семь гостей, провинциальных дворян, людей, конечно, добрых и славных, но до чего же неотесанных, и их по-деревенски румяных и полногрудых жен, напяливших на себя по случаю праздника без разбору все, что только в сундуках нашлось дорогого – как глянешь на платье желтое с ярко-синим или красное с зеленым, глаза сами зажмуриваются, вот уж точно – пыль в глаза пускают красотки! И ведь с ними, с этими дамами, еще и разговаривать надо, светскую беседу поддерживать, черт подери все! И чей-то ненавидящий взгляд в спину… Нет, сзади никого… серое платье в двери мелькнуло, верно, служанка… На кухню идет…
…Будь Лаир дома, в Тулузе – он, отведя капитул да отстояв как подобает вечерню с повечерием, засел бы в своих покоях и уговаривал бы потихоньку под Часослов ежевечерний кувшинчик доброго гайякского – сперва один, потом другой… а, может, и третий, чтобы уж наверняка провалиться в сон как в черный омут. Там можно. Там никто слова не скажет, высоси Лаир хоть бочку. Ну, переглянется Жерар с Ги, или Робер капеллану подмигнет – да плевать приор хотел с колокольни на старого святошу и неразлучную троицу!
Но в Монтре – нельзя. Нет, можно, конечно, и даже подобает, но меру приходится блюсти и каждый кубок считать, дабы под стол не свалиться, на позор Ордену и потеху окрестному дворянству. А значит, когда придет время отходить ко сну, вернее всего, выйдет ни то ни се: Лаир будет не настолько пьян, чтобы ему вообще ничего не снилось – но, однако же, и не настолько трезв, чтобы пролежать до утра без сна и тем посрамить белого и прочих дьяволов, – которые только и ждут, чтобы он себя выдал – воплем от кошмара или, того хуже, невольным прикосновением, нечаянно вырвавшимся нежным словом, заветным именем, – ибо кто же властен над собою во сне? Сказать Венсану, чтобы не подливал больше?
Но – нет, не выйдет! Дама Аньес со своего места зорко следит за всем, что происходит в пиршественной зале. Заметила, что важный гость не пьет, а едва пригубляет. И вот уже торопится к приору служанка с кувшинчиком на оловянном подносе: благоволите, мессир, не откажите, вишневая настойка, ее госпожа Аньес сама готовила, своими руками! Ничего не поделаешь, придется отведать, хоть и не охотник де Нарсе до настоек – слишком сладки, только пожилым дамам, вроде Аньес, такими лакомиться, сплетни да проповеди запивать. Хорошо еще, что кувшин ему притащили небольшой, чуть не вдвое меньше тех, что ему в приорстве подают. Дамский. Даже, приор бы сказал, старушечий. Лаир взял с подноса глиняную безделицу, поднес к носу, понюхал, изо всех сил изобразил неземное наслаждение – и заметил уголком глаза, как благосклонно кивнула старая баронесса. Сам налил полный кубок – и выпил до дна: ваше здоровье, дама Аньес! Фу, ну и крепкая, да еще и с пряностями… И служанка не уходит, ждет чего-то… Бросила на него быстрый взгляд – и снова, как подобает, глаза потупила. Черные, сарацинские глаза. И сама черноволосая, маленькая, смуглая, на сарацинку похожа. Глазки, что ли, вздумала строить Лаиру? Так опоздала, лет на двадцать, не меньше… Ну, так и быть, выпьет мессир приор еще кубок, пусть порадуется дама Аньес… Тьфу, чуть горло не слиплось! Венсан! Красного налей!.. Ничего, как-нибудь продержимся… Ведь должны же когда-нибудь молодые удалиться к себе, дабы свершить наконец то, ради чего затевался весь этот шум, гам, канитель, с колокольным звяканьем и рвущей уши волынкой!

Наконец новобрачные под строгим оком дамы Аньес прошествовали в опочивальню: Элоиза – все так же потупив глазки, Жиль – спотыкаясь на каждом шагу и так и норовя всей тяжестью повиснуть на руке молодой жены вместо того, чтобы вести ее чинно и торжественно, – пьян был как Ной; хорошо еще, невеста жирному дурню досталась не то чтобы очень хрупкая. Без них праздник потух, будто в фонаре задули свечу. Фигляры и музыканты куда-то расточились, как бесы на рассвете, гости, должно быть, разошлись по покоям устраиваться на ночлег. Свечи почти догорели. В полутемном пиршественном зале шуршали, стучали, суетились слуги – уносили посуду, снимали и стряхивали скатерти, разбирали столы… Звякали миски, шуршала ткань, иногда глухо и недовольно стукала о каменный пол вырвавшаяся из рук тяжелая доска и слышалось приглушенное ругательство… Де Нарсе раздражала эта возня – впрочем, его сейчас все вокруг раздражало. Он все-таки совладал с собой, не напился до безобразия – но выпил все же изрядно, да еще и вино с баронессиной настойкой смешал, притом и съел непривычно много, сколько никогда не впихивал в себя за орденской чинной трапезой, и теперь ему было даже не то что пьяно, а – муторно и противно, и живот у него был будто камнями набит, и пожар во рту полыхал неугасимый от жирного мяса чуть не напополам со всякими специями.
Выйти, что ли, на крыльцо, проветриться… Холодно, особенно после зала, натопленного и надышанного. Но хоть воздух свежий, может, перестанет мутить, и в голове прояснится. Ночь хороша – ясна и безветренна. Звезды высыпали – как монеты из кошеля, да много… Лаир запрокинул голову, вгляделся – непонятно, то ли звезды это, то ли мушки у него в глазах толкутся, как над гнилой грушею… Скоро почивать позовут. Наверняка – в том же зале, разгороженном наскоро на комнатки всякими занавесями – в каждой комнатке самое меньшее вчетвером завалятся на тюфяках. Храмовникам, вернее всего, предложат лечь всем вместе, да еще кого-нибудь нижайше попросят приютить – в тесноте, да не в обиде.
Лаира передернуло при мысли о духоте и запахе чужого пота, - и опять накатил страх, что во сне он вдруг вскрикнет, увидев, как тянется к нему из стены призрачная рука, складывая пальцы кукишем. Или, того хуже, Гонтран притиснется к нему ближе чем дозволено – а что такого, мессир, во сне что творим, не ведаем! – может, даже положит на плечо руку, и Лаир, тоже во сне, собой не владея, обнимет подлизу и наушника, прижмет к себе крепко, и – Ангерраном назовет! Ох, не надо было пить ту вишневку…
Ржание донеслось из конюшни. Не Дор ли? Ангерран тогда, в первый день, пошел Дора чистить – и свалился. И Лаир сейчас свалится с крыльца… нет, устоял, хорошо – успел прислониться к стене… Вроде, отпустило… Но в душной спальне приора непременно наизнанку вывернет, прямо на меховые одеяла, пропахшие лавандой, пижмой и полынью – смесь, которую Лаир на дух не терпит! Чертов кувшинчик. Красное гайякское – единственное, что на самом деле стоит пить. Гайякское. Ангерран сейчас в Гайяке. Час езды от Монтре. А хорошим галопом - и того скорее. Лаиру наверняка станет легче от холода и быстрой езды… Как раз к заутрене успеть, а потом старый Этьен, разумеется, не откажет приору в ночлеге!
- Венсан!
-Да, мессир?
- Седлай Дора. Мы едем ночевать в Гайяк. Скажи остальным. Да шевелись!..

…Последний год, стоило Лаиру выпить хоть чуть менее обычного, как снилось ему: идет он вот в такую же звездную ночь по незнакомой холмистой равнине, пустой и неприветливой, поросшей вереском, вымерзшим до звона – ветер высвистывает, вызванивает на обледеневших стеблях странную, тревожную, нездешнюю музыку. То ли ранняя зима, то ли очень поздняя осень: снега почти нет, только кое-где белеет, будто плесень в погребе – но дорога покрылась ледяной тонкой корочкой, и шаги отдаются звонким эхом, будто земля пуста внутри, как стеклянный кувшин.
Во сне Лаир был ребенком, лет восьми-десяти – дорога, со всеми ее скалившимися выбоинами и ямами, была совсем близко. Он не понимал, куда идет и зачем, и знал, что он на этой равнине совсем один – но страшно ему почему-то не было. Он знал: все так, как должно быть.А потом сзади доносился цокот копыт по промерзшей земле – мерный, тяжелый, неотвратимый.
Всадник нагонял Лаира, это был рыцарь, в котте – не разобрать, с каким гербом, в доспехах и шлеме. Лаир бежал рядом с ним, уцепившись за ледяное стремя, и радовался, что хоть кто-то рядом с ним, и бежать было легко, хотя всадник все шпорил и шпорил вороного…
Но подняв глаза, Лаир видел, что это не всадник – пустые доспехи, и ледяная пустота – под коттой, и пусты кольчужные рукава, и за прорезью шлема нет глаз, - и вот тогда становилось по-настоящему холодно и страшно.
И вдруг Лаир сам становился этим всадником на обледенелой бесконечной дороге – и делалось все равно… И он скакал, скакал, глядя прямо перед собой и зная, что никто не попадется навстречу, сколько ни вглядывайся, и дорога уходила в темное промороженное никуда… Пока не звонили к заутрене.

Теперь сон повторялся наяву: ночь, дорога, холод, одиночество. Ибо не считать же за компанию Бернара с Гонтраном, не говоря про оруженосцев. Де Нарсе спиной чувствовал их взгляды – злые и недоуменные: наверняка гадают, какая муха укусила мессира приора, что он, вместо того, чтобы лечь спать, как все благоразумные люди, вдруг ни с того ни с сего сорвался чуть не среди ночи, – в Гайяк, к заутрене?! Лаир и сам не мог понять, что с ним. На обычное опьянение это все же не походило.
В голове гудело, мысли путались, дорога раздваивалась перед глазами: одна половина уходила куда-то вверх, петляя в голых кронах придорожных вязов, другая – ныряла в овраг; черные точки прыгали и метались, мир будто паутиной с бьющимися в ней мухами заволакивало. Тогда де Нарсе зажмуривался, целиком полагаясь на чутье и ум верного коня. Впрочем, дорога была одна – не заплутать. Должно быть, уже скоро Гайяк. Заутреня… Хорошо, пусть – заутреня. Но потом – горячее вино и постель. В командорских покоях. К обедне все пройдет…
В горле пересохло – будто в аду каленые булыжники лизал. Лаир нашарил притороченную к седлу флягу, кое-как, путая и дергая ремешок, отвязал, вытащил, чертыхнувшись сквозь зубы, плотно засевшую пробку, торопливо глотнул – рот наполнился тошной терпкой сладостью. Вишневка из Монтре, будь она трижды неладна!
- Венсан!
- Да, мессир? – откликнулся сзади оруженосец.
- Нет, ничего.
Тра-та, тра-та, тра-та – по мерзлой земле подковами, кроша тонкую, будто сахарную, ледяную корочку. Лишь аб-бат да при-ор дво-е пьют вин-цо, и не-дур-но-е…
Стук копыт – откуда-то справа? Кто-то из спутников заметил, что Лаиру нехорошо, и решил сам возглавить отряд? А затем, глядишь – и приорство? А вот это мы еще посмотрим, прекрасный брат… Бернар? Или Гонтран?
Он резко повернул голову – движение болью отдалось в висках, – но рядом с ним никого не было, все чинно ехали сзади. Показалось. Однако издевательский призрачный цокот по-прежнему дразнил, вызванивал чертову песню, в зубах навязшую. Не заглушить, не избавиться. От этой напасти ничего, кроме вина, не помогает. Захлебываясь, преодолевая отвращение, Лаир лихорадочными глотками осушил флягу до дна.
Но цокот-хохот не смолк. Теперь он раздавался уже впереди, вот уже замаячило на дороге что-то белое, все ближе, ближе…
Это сон. Тот самый. Великан на вороном коне, в белой орденской котте – вот только крестов на ней нет! Кольчуга, щит у седла, шлем. Под ним не должно быть лица. Что бы этот сон ни значил, кто бы ни был этот всадник, внутри у него пустота – так было каждый раз. Просто пустые доспехи, уговаривал себя приор, – кого они могут напугать? Доспехи, в которых Лаир сейчас окажется сам, и поскачет по ледяной дороге – до Гайяка!
Всадник уже совсем близко, и даже не думает сдерживать коня, вот-вот сшибет, приор невольно тянет повод вправо – но Дор не слушается. Де Нарсе видит, как в прорезях шлема веселым злым огнем горят глаза, золотисто-янтарные, то ли соколиные, то ли кошачьи! «Белый Дьявол!».
Но если рыцарь из сна – это Белый Дьявол, значит ему, Лаиру, не нужно влезать в его доспехи и скакать сквозь морозную тьму, пока не грянут колокола! Он свободен, свободен хотя бы на эту ночь! Больно, почему больно? Что-то внутри оборвалось. И – легко стало. Солоно во рту. Кровь? Нет, вино… Гайякское…

Когда казалось, что громадный вороной вот-вот собьет Дора с ног, всадник вдруг прянул вперед и вверх, пронесся у храмовников над самыми головами, – шарахнулись в разные стороны лошади, испуганно ойкнул Венсан, Бернар де Мо торопливо перекрестился, одной рукой держа повод – что едва не стоило ему падения с коня. Призрак – а кто ж еще это мог быть, прекрасные братья? – засмеялся злорадно, и – пропал, растворился в черных небесах.
Путники огляделись. Дорога снова была как дорога, деревья – как деревья, луна – как луна. Полная, как была, никто кусок не отгрыз. Все на месте, всё как положено. Можно ехать дальше. Не сговариваясь, пожали плечами. Переглянулись. Кивнули друг другу. Ничего не видели. Ничего не слышали. Ну, нечистая сила по ночам мутит – так крестом ее святым, Pater noster, qui es in caelis!
И будто в ответ им заржал Дор, коротко и тревожно. Стоял, развернувшись поперек дороги, озирался, прижимал уши, всхрапывал, будто волка чуял, даже зубами пытался уцепить хозяина за сапог: ну, что же ты, давай скорее отсюда! – но приор уткнулся лицом в гриву буланого, и не шевелился, и руки у него болтались, как соломой набитые.
– Что с вами?.. Мессир Лаир!
Тишина в ответ. Подьехали. Венсан кое-как поймал Дора - тот не сразу дался, да и потом еще пришлось уговаривать да оглаживать, перепугал коня нечистый, чтоб его в аду чесотка взяла… Бернар и Гонтран приподняли Лаира. Голова у приора запрокинулась, теперь было видно лицо. Широко открытые глаза – пустые, будто ветром распахнуло ставни в заброшенном доме. Изо рта, сквозь стиснутые зубы – струйка крови, тонкая, темная…
- Ой, мессир приор…!

Реинкарнация Алвы:))

06 июля 2011, Новые истории - основной выпуск
Рассказал коллега сегодня. Далее с его слов как запомнил:
Далекое уже для нас время талонов на водку.
У одного коллеги намечался юбилей. Мы с ребятами скинулись и пошли за
беленькой. Подходим к магазину, а там километровая очередь. Делать
нечего встали, стоим ждем. Впереди замечаем мужика с огромным вороном на
плече. Ворон сидел на его плече и головой прижимался к голове мужика.
Вот подходит его очередь, мужик и говорит:
- Мне 2 бутылки...
И ворон во всю глотку:
- Крррасного!!!
Очередь долго приходила в себя.

Так, под руку попалось...

Естественно, выпить. Да не винца легонького – а чего покрепче, дабы возблагодарить лисичку полярную, что мимо пробежала, только хвостиком пушистым задела. Стол по-быстрому сообразили. Лампу в стиле ретро в середину поставили. Для романтики, типа. Лариска Надю зовет – давай, мол, садись! И чего ходить из угла в угол по темной гостиной? А того, что – не дело это: пить за спасенье без спасителя! «Ангерран! Ну что ж ты? Ну, пожалуйста, не бойся, приди!»
Явился. Надо же – явился! И в доспехи снова залез – чтобы и при свете быть видимым. Лариска, по своему обыкновению, приготовилась было визжать – а Надя ей: цыц, мол, не вздумай! Нет, чтобы спасибо человеку сказать, что люлей навешал всей этой сволочи! Толстуха глаза выпучила: «Так это – он?» Ну да, а ты как, дуреха, думала? Что, Надя их тут подушками закидывала, по-твоему?
Поверила – не поверила, а визжать не стала. Руку дрожащую протянула – и призрак ту пухлую лапу, с маникюром облезлым, встав на колено, поцеловал – Наде его даже жалко стало!
Сели. Огурчики маринованные на столе, хлеб тминный, салатик с креветками – все равно надо бы доесть. «Парламента» бутылочка, на ноль-семь… Ноль-семь, здравствуйте, повторите снова… Повторим. Мы и анкор, и еще анкор, уж будьте благонадежны, волей-неволей научиться пришлось – с кем поведешься… «Колокольчика» полторашка, с полусодранной этикеткой – запивать водочку. Ангеррану, естественно, тоже поставили рюмку – ну и что, что – бестелесный, пусть хоть пригубит! И тарелку. И под газировку – не фужер, а старинный, слоновой кости кубок, который у антиквара в комплекте с библией шел, в подарочном наборе! Пусть человек порадуется, жалко, что ли? Ну – за милосердие Божие! И - за тебя, командор!
Ангерран подносит к губам стаканчик с чудным прозрачным вином, тянет носом – ох, и крепкое! Никогда не пил такого. Но как ему пить – призраку? Разве что понюхать. Нет, ведь он среди живых – значит, и вести себя должен как живой! Но вино просто прольется на пол… А вдруг?.. Чокнулись. Дамы выпили, смотрят на него, ждут. Ну, хорошо, один глоточек – если и прольется, незаметно будет. Напиток оказывается еще крепче, чем он думал – у командора даже призрачные слезы на глазах выступают.
-Что, Ангерран, сильно крепкое? На, водичкой запей! – Надин сует ему в руку… Чашу. Свят-свят, сгинь, наваждение! Невольно отпрянув, призрак чуть не вываливается из доспехов. Обе женщины смотрят на рыцаря недоуменно и даже с некоторой обидой.
- Ты - что? Не хочешь? – наконец, чтобы хоть как-то сгладить неловкость, спрашивает Надин. - Ладно, тогда я сама, хоть попробую… Ни разу из такой красоты… Почти неслышное хихиканье, голубоватый огонек над ее левым плечом, когтистые пальчики поднимают уши резному дракону…
О нет, Господи!
В последний миг он успевает выхватить у нее кубок, расплескивая воду на стол. Решительно подносит к губам – «Лучше уж я – чем она!» - торопливо глотает яд с водой – ему будто греческим огнем прожигает горло и внутренности. Черные колеса бешено крутятся перед глазами – как тогда, в крипте, всё тело становится тяжелым. «Умираю. Во второй раз… Господи…» Командор рвется вверх – подыхать, так на чердаке, одному, чтобы Надин не… - но грузно оседает на стул. Больно.
Но не внутри больно, не ледяное копье в животе – а просто ноют все раны, которые он получил в своем последнем в той жизни сражении! Липкие струйки под камизой. Сползают с бедра к колену… и от плеча к брэ. Кровь. Кровь?! Откуда?! Он же – призрак!!
- Ангерран!! Ты что? Что ты?
Рыцарь обессиленно уронил голову на стол, резной кубок опрокинулся, на скатерти красная лужа. Красная?!
- Ларис, ты что сюда налила?!
- Газировку… Вот, бутылка… Как ты сказала… Я и нам наливала…
В бутылке – прозрачная жидкость. Надя хватает свой фужер, подносит к губам – тьфу! Газировка, называется! Ларис, да это же самогон таращанский, Дегтяренки притаранили!
- Ну, Надя… Я же… Она же… - мычит толстуха, по-коровьи хлопая глазами.
- Правильно! Аш-два-о – девиз не наш, наш – цэ-два-аш-пять-о-аш! В нем же под восемьдесят градусов! А ты его… Ангерран!..
Рыцарь сверхъестественным усилием приподнимает голову, даже улыбнуться пытается, бормочет, еле шевеля непослушными губами: «Простите меня…».
- Бедный мой… - Надин, вздохнув с облегчением, тихонько гладит руку командора. И ощущает под кольчужным рукавом не пустоту, и не некое супер-пупер-тонкое электрополе... а человеческую, теплую, живую плоть! А включив свет, видит перед собой вместо пустых доспехов настоящего средневекового воина - усталого, израненного... и пьяного в доску. – Ёшкин страус! Ангерран, да ведь ты - живой!

приколы из Кэртианы

Камшианское. Занимательные задачки

Ричард Окделл и братья Савиньяки сели праздновать день тезоименинства его Величества. Вопрос. Через сколько бокалов Ричард уверится, что близнецов-Савиньяков – четверо?

Катарина Ариго в присутствии юного Ричарда Окделла завязала на ветке акации 14 узлов. Сколько бы узлов завязала Катарина Ариго, если бы она встречалась с Валентином Приддом?

Ричард Окделл добавил эру Рокэ в вино яду из расчета 20 мг. На 100 мл. Сколько Людей Чести завтра убьет на дуэли Рокэ Алва?

На богоугодное дело завоевания трона для Альдо Ракана гоганы выдали n-тысяч золотых монет, 1/5 Робер пожертвовал ордену Истины. В ответ магнус Клемент обещал, что к каждому его золотому приложится 6 орденских. Сколько всего золота пожертвовали истинники и гоганы на богоугодное дело?

Абсолютно трезвый Манрик не смог попасть из пистолета в сидящего на крыше воробья. Трезвый Рокэ Алва вслепую погасил три свечи выстрелом. Вопрос. Переживет ли Манрик дуэль с Рокэ Алвой, если Алва будет абсолютно пьян?

С одного остриженного барса Рокэ Алва получил 0,25 кг. Шерсти. Вопрос. Сколько барсов надо обрить, чтобы снабдить всю талигскую армию зимней амуницией?

При игре с Киллеаном-ур-Ломбахом Марселю Валме пришлось поставить на кон Мирианну. Вопрос. Был ли у Валме шанс отыграться, если бы он ставил Марианну по частям?

Чтобы добраться до Альдо Ракана Мэллит надо пройти по карнизу шириной 0,25 см. и длиной 5,4 м., перелезть через стену высотой 3 м. 05 см. и пробежать 1,85 км. По улицам города. Вопрос. Мэллит станет олимпийской чемпионкой по легкой атлетике, спортивной гимнастике или в прыжках с шестом?

Для закишения флагмана эскадры Зои Гастаки Рокэ Алве потребовалось покрасить 18 киркорелл в желтый цвет, 7 – в красный, 11 – в голубой, 7 – в зеленый, 9 – в пурпурный. Вопрос. В какие цвета пришлось бы красить Алве киркорелл, если бы кораблем командовала Катарина Ариго?

Принцесса Матильда и крыс Клемент выпили на двоих 2 бутылки спиртного напитка. Вопрос. Сколько алкоголя выпила Матильда, если крыс уснул после второго тоста?

Луизе Арамона часто является ее муж-выходец. Ровно в полночь он седлает пегую кобылу и едет к супруге со скоростью 65 км/ч, проезжая 125 км. Два часа он бродит вокруг дома, обзывая нецензурно Луизу и пытаясь войти. Затем уезжает обратно. Вопрос. Сколько часов удается спать Луизе ночью?

(с)http://chameleon-girl.livejournal.com/1052444.html