Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Не знаешь...

...где найдешь, где потеряешь. Хотела книги заказать - а нету еще их на складе. Ладно, удалось одну нужную достать в Доме книги. И даже по дешевке. А домой иду с остановки, смотрю - грузди продают! Свеженькие! Схватила два кило, дома пропустила через крупную терку - и в морозилку! Даст Леворукий - будет у меня на день варенья груздянка!

Наше Всё

Бич жандармов, бог студентов,
Желчь мужей, услада жен,
Пушкин — в роли монумента?
Гостя каменного? — он,
Скалозубый, нагловзорый
Пушкин — в роли Командора?
Критик — ноя, нытик — вторя:
«Где же пушкинское (взрыд)
Чувство меры?» Чувство — моря
Позабыли — о гранит
Бьющегося? Тот, солёный
Пушкин — в роли лексикона?
Две ноги свои — погреться —
Вытянувший, и на стол
Вспрыгнувший при Самодержце
Африканский самовол —
Наших прадедов умора —
Пушкин — в роли гувернера?
Черного не перекрасить
В белого — неисправим!
Недурен российский классик,
Небо Африки — своим
Звавший, невское — проклятым!
Пушкин — в роли русопята?
Ох, брадатые авгуры!
Задал, задал бы вам бал
Тот, кто царскую цензуру
Только с дурой рифмовал,
А «Европы Вестник» — с ж…
Пушкин — в роли гробокопа?
К пушкинскому юбилею
Тоже речь произнесем:
Всех румяней и смуглее
До сих пор на свете всем,
Всех живучей и живее!
Пушкин — в роли мавзолея?
То-то к пушкинским избушкам
Лепитесь, что сами — хлам!
Как из душа! Как из пушки —
Пушкиным — по соловьям
Слова, соколам полета!
— Пушкин — в роли пулемета!
Уши лопнули от вопля:
«Перед Пушкиным во фрунт!»
А куда девали пёкло
Губ, куда девали — бунт
Пушкинский? уст окаянство?
Пушкин — в меру пушкиньянца!
Томики поставив в шкафчик —
Посмешаете ж его,
Беженство свое смешавши
С белым бешенством его!
Белокровье мозга, морга
Синь — с оскалом негра, горло
Кажущим…
Поскакал бы, Всадник Медный,
Он со всех копыт — назад.
Трусоват был Ваня бедный,
Ну, а он — не трусоват.
Сей, глядевший во все страны —
В роли собственной Татьяны?
Что вы делаете, карлы,
Этот — голубей олив —
Самый вольный, самый крайний
Лоб — навеки заклеймив
Низостию двуединой
Золота и середины?
«Пушкин — тога, Пушкин — схима,
Пушкин — мера, Пушкин — грань…»
Пушкин, Пушкин, Пушкин — имя
Благородное — как брань
Площадную — попугаи.—
Пушкин? Очень испугали.

Дождик

Обещали - он и пошел. Только сейчас. И хорошо. Я с утра погулять успела. На Птичку. Есть новая футболка с котиком, книжка - подарок ТЗ на день варенья - и ветка вербы. Вон,  в вазочке стоит. Значит, обряд соблюден. И превосходно. Хоть немножко, да себя порадовали.

ха-ха-ха, хи-хи-хи, Дельвиг пишет стихи...

Nocturno
Ветер. Вечер. Сумрак. Муть.
Свет мутирует во тьму.
Быль перетекает в небыль.
Месяц взобрался на небо –
И висит как идиот.
ЦУПу ветхий луноход
Три советских буквы шлет,
Из антенны вертит фиги.
Наши крыши, будто «миги»,
Замерли на полосе.
Нас тут нет. Мы снимся всем.

Твердью стал небесный свод.
Обленился старый крот.
По Транссибу ли, по чату
На дрезине тролли мчатся –
Бам их Тынду в Беркакит!
Рыжий черт, как замполит,
И долдонит, и гундит,
Что, по сути, всё едино –
Будешь ввергнут ты в трясину
Или к звездам вознесен.
Нас тут нет. Нам снится всё.

Стыло, зыбко да смурно.
Мир простерся за окном –
Неподвижный, мерзлый, белый.
Ничего тут не поделать.
Не жалей и не зови.
Вот такая селяви.
Значит – станем делать вид,
Что в плену у тьмы и хлада
Мы в порядке, так и надо.
Мрак, ничто и тишина.
Нас тут нет. Мы снимся нам.

Наше всё

Люблю я в полдень воспаленный
Прохладу черпать из ручья
И в роще тихой, отдаленной
Смотреть, как плещет в брег струя.
Когда ж вино в края поскачет,
Напенясь в чаше круговой,
Друзья, скажите,— кто не плачет,
Заране радуясь душой?

Да будет проклят дерзновенный,
Кто первый грешною рукой,
Нечестьем буйным ослепленный,
О страх!., смесил вино с водой!
Да будет проклят род злодея!
Пускай не в силах будет пить
Или, стаканами владея,
Лафит с цымлянским различить!

Пасха:((

Зимою вдоль дорог валялись трупы
Людей и лошадей. И стаи псов
Въедались им в живот и рвали мясо.
Восточный ветер выл в разбитых окнах.
А по ночам стучали пулеметы,
Свистя, как бич, по мясу обнаженных
Мужских и женских тел.
Весна пришла
Зловещая, голодная, больная.
Глядело солнце в мир незрячим оком.
Из сжатых чресл рождались недоноски
Безрукие, безглазые… Не грязь,
А сукровица поползла по скатам.
Под талым снегом обнажались кости.
Подснежники мерцали точно свечи.
Фиалки пахли гнилью. Ландыш — тленьем.
Стволы дерев, обглоданных конями
Голодными, торчали непристойно,
Как ноги трупов. Листья и трава
Казались красными. А зелень злаков
Была опалена огнем и гноем.
Лицо природы искажалось гневом
И ужасом.
А души вырванных
Насильственно из жизни вились в ветре,
Носились по дорогам в пыльных вихрях,
Безумили живых могильным хмелем
Неизжитых страстей, неутоленной жизни,
Плодили мщенье, панику, заразу…

Зима в тот год была Страстной неделей,
И красный май сплелся с кровавой Пасхой,
Но в ту весну Христос не воскресал.

Вспоминаем классику - но не Бродского

Румяный критик мой, насмешник толстопузый,
Готовый век трунить над нашей томной музой,
Поди-ка ты сюда, присядь-ка ты со мной,
Попробуй, сладим ли с проклятою хандрой.
Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убогий,
За ними чернозем, равнины скат отлогий,
Над ними серых туч густая полоса.
Где нивы светлые? где темные леса?
Где речка? На дворе у низкого забора
Два бедных деревца стоят в отраду взора,
Два только деревца. И то из них одно
Дождливой осенью совсем обнажено,
И листья на другом, размокнув и желтея,
Чтоб лужу засорить, лишь только ждут Борея.
И только. На дворе живой собаки нет.
Вот, правда, мужичок, за ним две бабы вслед.
Без шапки он; несет подмышкой гроб ребенка
И кличет издали ленивого попенка,
Чтоб тот отца позвал да церковь отворил.
Скорей! ждать некогда! давно бы схоронил.

Что ж ты нахмурился? — Нельзя ли блажь оставить!
И песенкою нас веселой позабавить? —

Куда же ты? — В Москву, чтоб графских именин
Мне здесь не прогулять.
— Постой, а карантин!
Ведь в нашей стороне индейская зараза.
Сиди, как у ворот угрюмого Кавказа,
Бывало, сиживал покорный твой слуга;
Что, брат? уж не трунишь, тоска берет — ага!

На злобу дня

В магазине был. Вожусь с большим пакетом,
Взял себе еды, сухого корма псине.
Что в Ломбардии, мой Постум, - или где там? -
Неужели до сих пор на карантине?

Дева тешит до известного предела -
Ближе к ней не подойти, чем на два метра.
Сколь же радостней прекрасное вне тела:
Ни от туч не заразишься, ни от ветра.

Вот и прожили неделю карантина.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Лучше гречки только гречка со свининой".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

Понт шумит за черной изгородью пиний,
Понта шум - он тоже в общем нейролептик.
На рассохшейся скамейке - Старший Плиний,
Пара масок... две перчатки... антисептик...

Ну а медикусам некуда деваться -
Ежедневно палкой лезть в чужие глотки.
Чтоб в Аиде Гиппократу обосраться.
Не понос - так золотуха. Дайте водки!

Душит кашель. Беспокоит поясница.
И по роже подозрительные пятна.
Если выпало в империи родиться,
Надо жить. И не отсвечивать... Понятно?

"Мы еще повоюем, черт возьми!"

Тикки Шельен

Дева Всех Самолетов
Друг мой в небо глядит своё,
даже если идёт по земле.
Друг мой видит небо везде,
а небо теперь закрыто.
Небо - долгое, без краёв,
распростертое над землей,
недоступное ни на шаг,
Небо, свернутое как свиток.
А у друга у моего,
кроме неба, нет ничего.
Сердце моё, я препоручаю тебя
Деве Небесных Дорог,
Госпоже Посадочной Полосы,
Мадонне Всех Самолетов.
Она откроет небо твоё
Хрустальным лёгким ключом.
Всё наладится, друг мой,
Верь мне!
Она - покровительница пилотов.
Друг мой камнем летит на дно.
Тяжелее камня тоска:
Ну послушай, ну что ты несёшь!
Ну хватит, без тебя тошно!
А я знаю, что надо посметь,
стиснуть зубы, перетерпеть -
и тогда голубая твердь
Распахнется - я знаю точно,
Просияет небесный свод,
разбежится ввысь самолет.
Никому не дано закрыть
этот путь золотой и синий.
Друг мой, видишь россыпь внизу
алмазных и алых огней?
Это блещет розарий моей
Мадонны Авиалиний!
Сердце моё, мужество этих дней
в том, чтобы верить ей,
Царице Диспетчерских Служб,
Хранительнице Вертолетов.
Да развеется, словно реверсный след,
тревога твоя и страх.
Я верю, что горький наш мир
В нежных её руках.
В руках моей Госпожи,
Покровительницы пилотов.

ляпс

Жанры ужасы и хоррор это его (Лавкрафта) рук дело. Стуки на чердаке и странные завывания на кладбище тоже вышло из под его пера.