Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Хэллоуин!



Ложатся тени вкось, к закату день идет.
С подушки вышитой взирает черный кот,
Как человек его, сварливейшая баба,
С утра хлопочет, собираяся на шабаш.
Проворный франт с хвостом, в манишке и во фраке,
Всё намывает лапки паки он и паки.
Когда же, наконец, метла взовьется ввысь?
За мельницей в лесу кипит ночная жизнь!
Как ухом дергает! Совсем извелся, бедный:
Ждут в ельнике его, как звонаря к обедне!
«Так, первым навестить, - под нос урчит усатый, -
Пока он спать не лег, маркиза Воронато.
Что клюв, что ум остер! И падаль на обед.
С графиней фон Сипух потом споем дуэт.
Что за сопрано! Что за когти! Не иначе,
Хоть в дальнем, да родстве она с семьей кошачьей!
В два пополуночи – на раут к Козодою.
Хоть угощает он мушиною бурдою,
Но сычья стая да мышей летучих рой
Нас новостями всех закормят на убой!
Неплохо поболтать с блуждающим огнем –
Пройдоха этот вхож без стука в каждый дом.
И с ним неспешно, анекдот за анекдотом,
В лесную чащу прогуляемся к болотам.
У жабьего царя такой оркестр и хор!».
Лишь ведьма в воздух – кот в лазейку под забор.
Сам Асмодей так от святой воды не драпал!..
…Но вот, всклокоченный и на гудящих лапах,
Он в предрассветной мгле от мельницы трусит:
«От светской суеты Рогатый нас спаси!
Я с ног валюсь! Но ничего, подушка близко.
На месте ль старая карга? Полна ли миска?..
…Фрр! Спать хочу, мадам, не надо ваших рук!..
Да, в полдень навестить кладбищенских гадюк.
Промеж крестов залечь – с дороги незаметней,
Всласть с ними обшипеть все-все лесные сплетни!».

стишочек

Отшельник
Рассветает. Развеивается тьма.
Я взираю на мир с высоты холма.
Вот, проснулся и встречаю зарю –
Сделав вид, что с Господом говорю.
Тень двух чахлых смоковниц, песок, трава.
Безразлично мнение большинства.
Царь, купец приди или козопас –
Всем ответ один: «Помолюсь за вас».
И довлеет дневи злоба его –
Когда знаешь: не сменится ничего,
И расписан день с зари до зари:
Помолясь, заняться сбором акрид.
На обед – они, да вот дикий мед.
С вороном беседовать – всё поймет.
Как вода в ручьишке, текут года –
Лишь длинней становится борода.
Воду пью, да дикие фиги рву.
Просто существую. Живу.
И да будет вердиктом Всевышних сил:
"Хоть не делал добра – да не навредил".
30.10.20

Йес. Кончено. Наконец-то!

Командор завершен и весь лежит здесь:
https://proza.ru/2020/04/23/1377 - первая часть
https://proza.ru/2020/04/23/1383 - вторая
https://proza.ru/2020/04/23/1388 - третья
https://proza.ru/2020/04/23/1389 - четвертая
https://proza.ru/2020/04/23/1391 - пятая
https://proza.ru/2020/04/23/1394 - шестая.
С 2006-го тянулась у меня эта байда. А первые наметки (сохранившиеся в начала первой части) появились аж в 2000-м. Уф. Самой не верится! Ну, что вышло, то вышло. Что выросло, то выросло.

Ох и ляп...

Длинные белокурые волосы и умопомрачительная фигура заставили бы самого Томаса Акинаса* забыть свои клятвы.

Теолог XIII века.
– Фому Аквинского, или Аквината. Переводчики-эрудиты, два слова Лаврова(с)!

Джиппинг

Не могла не прокатиться на джипе - люблю это дело! Перекидывали меня с машины на машину - всё не могли решить, куда меня, одиночку, приткнуть, чтобы не рассердить детных мамочек и обалдуйскую молодежь. Ехали по вот такой местности:


Заезжали на маяк. Построен в конце XIX века - но до сих пор прекрасно работает.

Внутри снимать не разрешают - стратегический, видите ли объект, хотя ну что там стратегического, скажите на милость? Кованая винтовая лестница, узкая и крутая, а наверху - линза, большая и сверкающая, не меньше полуметра в высоту, похожая на яйцо дракона. А вот круговой обзор с маяка заснять можно:


Collapse )

накорябалось...

В 1307 году от Рождества Христова это было.
Солнце на огненной колеснице вкатило в август. День клонился к закату. В командории Храма в Пуатье рыцари садились ужинать. Юг де Пейра, покряхтывая и скрипя суставами, умащивался на почетное место одесную Великого магистра.
Подали мясо – перед мессиром Югом поставили с поклоном отдельное блюдо с мелко нарезанной тушеной бараниной, чтобы под силу была пища старческим его редким зубам. Ел мессир Юг, как положено, молча, с подобающим выражением на лице, темном и ссохшемся, будто кусок дерева, пролежавший много дней под палестинским солнцем. А сам думал, украдкой иногда бросая взгляд на Великого магистра Жака де Молэ, сидевшего рядом и за обе щеки уплетавшего говядину: «Черт! Дьявол! Сатана бы их всех на рога поднял, это стадо баранов, кои, убоявшись жезла пастырского, избрали себе предводителем барана глупейшего из всех! Collapse )

Отпраздновали!

собрались, как всегда, с подругой вдвоем, у нее, поели рыбки и салатика, клюкнули шампунеи, потискали-покискали вот такого Шунделя:

Послушали по телевизору добрые старые песни, потом - обращение президента, посмотрели в окно салют, и отправились гулять:
Та-ак... Дед уже успел наклюкаться...

проспект Ленина в сторону площади Революции:

Кировка:

Оперный:

В начале Кировки ёлка, под ней сижу я:)

На обратном пути какая-то эксцентричная молодая особа раздает всем проходим мандарины - здравствуй, тетенька Халява.
Снежный городок на площади:

Драмтеатр:

Возвращаемся, сделав круг, как тот лепесток, домой, по непривычно тихой улице Свободы:

пришли, трофеи съели, и спатеньки завалились. Утром допраздновали, холодным мясом и мороженым. Всё как обычно, не хуже, чем раньше, и чего еще желать, по нашим-то временам?

Лаир нарвался, приор попался - теперь уже окончательно!

…Худой – не чета приорским! – колоколишко замковой часовни Монтре давно уже отзвякал вечерню, а стемнело до того, что волка от собаки не отличишь, еще раньше, но до конца свадебного пира, судя по всему, было еще как до Святой земли. Лаир де Нарсе восседал на резном дубовом кресле, на два места правее жениха, обводил тяжелым взором стол, гостей, слуг, сновавших туда-сюда с блюдами и кувшинами, скучал и бесился.
В проходе между столами кувыркались приглашенные фигляры, прыгали через обруч, ходили на руках, и рубахи у них нелепо задирались. Терлись смычки о жильные струны, гремели бубны, хрюкали волынки, свистели дудки – ни в склад ни в лад. Лаиру уши резало. А остальным – ничего.
Вон, сам жених, толстый поросенок, улыбается во весь рот, смачно отхлебывает из чеканного кубка, и, закусив жареной пуляркой, тянется поцеловать молодую жену – губищи у него толстые, как у карпа, жирные, блестят противно, и подбородок лоснится. Дева покорно подставляет губы – и как только ее не стошнит? Ну что ж, еще раз – здоровье мессира Жиля и дамы Элоизы! И, разумеется, многая лета даме Аньес, что со всегдашней своей недовольной миною восседает в высоком, выцветшей парчой обитом жестком кресле по правую руку от сына, и зорко следит: а не досталось ли новоиспеченной невестке больше славословий, чем ей, хозяйке Монтре?
Элоиза не смотрит на свекровь. Она вообще ни на кого не смотрит. Глаза в пол или, в крайнем случае, в тарелку, как подобает невинной и благонравной девице. Но чуть старая баронесса отвернется, новобрачная по сторонам– зырк-зырк! На Лаира тоже зыркнула – и едва заметно ротик скривила: надо же, не приглянулся ей приор де Нарсе! А какого же дьявола тебе надобно, баронесса? Может, белого?
У Элоизы глаза зеленые, как ряска в пруду, и соломенного цвета тяжелые косы. Господи Боже, как же де Нарсе осточертели все оттенки светлых волос! Что у Бернара – золотистые, как палестинский песок, как вспомнишь, так и скрипнет на зубах, тьфу! Что у Гонтрана – точь-в-точь плохо стиранная льняная котта. У Ангеррана волосы – черный сарацинский шелк, августовская ночь… Как можно было даже в мыслях поднести к этим кудрям ножницы?! Кто допустил!… Вы и допустили, мессир приор, и даже поспособствовали. Вот и довольствуйтесь теперь Бернаром и Гонтраном, которые вас так нежно любят, что вот-вот друг другу за вас глотки перегрызут, вдвоем сожрав перед тем вашего белобрысого оруженосца.
Вон они, так и едят глазами своего ненаглядного сеньера. Их, сообразно званию, усадили не рядом с вами, мессир приор, а подалее, так, что меж вами оказалось человек шесть-семь гостей, провинциальных дворян, людей, конечно, добрых и славных, но до чего же неотесанных, и их по-деревенски румяных и полногрудых жен, напяливших на себя по случаю праздника без разбору все, что только в сундуках нашлось дорогого – как глянешь на платье желтое с ярко-синим или красное с зеленым, глаза сами зажмуриваются, вот уж точно – пыль в глаза пускают красотки! И ведь с ними, с этими дамами, еще и разговаривать надо, светскую беседу поддерживать, черт подери все! И чей-то ненавидящий взгляд в спину… Нет, сзади никого… серое платье в двери мелькнуло, верно, служанка… На кухню идет…
…Будь Лаир дома, в Тулузе – он, отведя капитул да отстояв как подобает вечерню с повечерием, засел бы в своих покоях и уговаривал бы потихоньку под Часослов ежевечерний кувшинчик доброго гайякского – сперва один, потом другой… а, может, и третий, чтобы уж наверняка провалиться в сон как в черный омут. Там можно. Там никто слова не скажет, высоси Лаир хоть бочку. Ну, переглянется Жерар с Ги, или Робер капеллану подмигнет – да плевать приор хотел с колокольни на старого святошу и неразлучную троицу!
Но в Монтре – нельзя. Нет, можно, конечно, и даже подобает, но меру приходится блюсти и каждый кубок считать, дабы под стол не свалиться, на позор Ордену и потеху окрестному дворянству. А значит, когда придет время отходить ко сну, вернее всего, выйдет ни то ни се: Лаир будет не настолько пьян, чтобы ему вообще ничего не снилось – но, однако же, и не настолько трезв, чтобы пролежать до утра без сна и тем посрамить белого и прочих дьяволов, – которые только и ждут, чтобы он себя выдал – воплем от кошмара или, того хуже, невольным прикосновением, нечаянно вырвавшимся нежным словом, заветным именем, – ибо кто же властен над собою во сне? Сказать Венсану, чтобы не подливал больше?
Но – нет, не выйдет! Дама Аньес со своего места зорко следит за всем, что происходит в пиршественной зале. Заметила, что важный гость не пьет, а едва пригубляет. И вот уже торопится к приору служанка с кувшинчиком на оловянном подносе: благоволите, мессир, не откажите, вишневая настойка, ее госпожа Аньес сама готовила, своими руками! Ничего не поделаешь, придется отведать, хоть и не охотник де Нарсе до настоек – слишком сладки, только пожилым дамам, вроде Аньес, такими лакомиться, сплетни да проповеди запивать. Хорошо еще, что кувшин ему притащили небольшой, чуть не вдвое меньше тех, что ему в приорстве подают. Дамский. Даже, приор бы сказал, старушечий. Лаир взял с подноса глиняную безделицу, поднес к носу, понюхал, изо всех сил изобразил неземное наслаждение – и заметил уголком глаза, как благосклонно кивнула старая баронесса. Сам налил полный кубок – и выпил до дна: ваше здоровье, дама Аньес! Фу, ну и крепкая, да еще и с пряностями… И служанка не уходит, ждет чего-то… Бросила на него быстрый взгляд – и снова, как подобает, глаза потупила. Черные, сарацинские глаза. И сама черноволосая, маленькая, смуглая, на сарацинку похожа. Глазки, что ли, вздумала строить Лаиру? Так опоздала, лет на двадцать, не меньше… Ну, так и быть, выпьет мессир приор еще кубок, пусть порадуется дама Аньес… Тьфу, чуть горло не слиплось! Венсан! Красного налей!.. Ничего, как-нибудь продержимся… Ведь должны же когда-нибудь молодые удалиться к себе, дабы свершить наконец то, ради чего затевался весь этот шум, гам, канитель, с колокольным звяканьем и рвущей уши волынкой!

Наконец новобрачные под строгим оком дамы Аньес прошествовали в опочивальню: Элоиза – все так же потупив глазки, Жиль – спотыкаясь на каждом шагу и так и норовя всей тяжестью повиснуть на руке молодой жены вместо того, чтобы вести ее чинно и торжественно, – пьян был как Ной; хорошо еще, невеста жирному дурню досталась не то чтобы очень хрупкая. Без них праздник потух, будто в фонаре задули свечу. Фигляры и музыканты куда-то расточились, как бесы на рассвете, гости, должно быть, разошлись по покоям устраиваться на ночлег. Свечи почти догорели. В полутемном пиршественном зале шуршали, стучали, суетились слуги – уносили посуду, снимали и стряхивали скатерти, разбирали столы… Звякали миски, шуршала ткань, иногда глухо и недовольно стукала о каменный пол вырвавшаяся из рук тяжелая доска и слышалось приглушенное ругательство… Де Нарсе раздражала эта возня – впрочем, его сейчас все вокруг раздражало. Он все-таки совладал с собой, не напился до безобразия – но выпил все же изрядно, да еще и вино с баронессиной настойкой смешал, притом и съел непривычно много, сколько никогда не впихивал в себя за орденской чинной трапезой, и теперь ему было даже не то что пьяно, а – муторно и противно, и живот у него был будто камнями набит, и пожар во рту полыхал неугасимый от жирного мяса чуть не напополам со всякими специями.
Выйти, что ли, на крыльцо, проветриться… Холодно, особенно после зала, натопленного и надышанного. Но хоть воздух свежий, может, перестанет мутить, и в голове прояснится. Ночь хороша – ясна и безветренна. Звезды высыпали – как монеты из кошеля, да много… Лаир запрокинул голову, вгляделся – непонятно, то ли звезды это, то ли мушки у него в глазах толкутся, как над гнилой грушею… Скоро почивать позовут. Наверняка – в том же зале, разгороженном наскоро на комнатки всякими занавесями – в каждой комнатке самое меньшее вчетвером завалятся на тюфяках. Храмовникам, вернее всего, предложат лечь всем вместе, да еще кого-нибудь нижайше попросят приютить – в тесноте, да не в обиде.
Лаира передернуло при мысли о духоте и запахе чужого пота, - и опять накатил страх, что во сне он вдруг вскрикнет, увидев, как тянется к нему из стены призрачная рука, складывая пальцы кукишем. Или, того хуже, Гонтран притиснется к нему ближе чем дозволено – а что такого, мессир, во сне что творим, не ведаем! – может, даже положит на плечо руку, и Лаир, тоже во сне, собой не владея, обнимет подлизу и наушника, прижмет к себе крепко, и – Ангерраном назовет! Ох, не надо было пить ту вишневку…
Ржание донеслось из конюшни. Не Дор ли? Ангерран тогда, в первый день, пошел Дора чистить – и свалился. И Лаир сейчас свалится с крыльца… нет, устоял, хорошо – успел прислониться к стене… Вроде, отпустило… Но в душной спальне приора непременно наизнанку вывернет, прямо на меховые одеяла, пропахшие лавандой, пижмой и полынью – смесь, которую Лаир на дух не терпит! Чертов кувшинчик. Красное гайякское – единственное, что на самом деле стоит пить. Гайякское. Ангерран сейчас в Гайяке. Час езды от Монтре. А хорошим галопом - и того скорее. Лаиру наверняка станет легче от холода и быстрой езды… Как раз к заутрене успеть, а потом старый Этьен, разумеется, не откажет приору в ночлеге!
- Венсан!
-Да, мессир?
- Седлай Дора. Мы едем ночевать в Гайяк. Скажи остальным. Да шевелись!..

…Последний год, стоило Лаиру выпить хоть чуть менее обычного, как снилось ему: идет он вот в такую же звездную ночь по незнакомой холмистой равнине, пустой и неприветливой, поросшей вереском, вымерзшим до звона – ветер высвистывает, вызванивает на обледеневших стеблях странную, тревожную, нездешнюю музыку. То ли ранняя зима, то ли очень поздняя осень: снега почти нет, только кое-где белеет, будто плесень в погребе – но дорога покрылась ледяной тонкой корочкой, и шаги отдаются звонким эхом, будто земля пуста внутри, как стеклянный кувшин.
Во сне Лаир был ребенком, лет восьми-десяти – дорога, со всеми ее скалившимися выбоинами и ямами, была совсем близко. Он не понимал, куда идет и зачем, и знал, что он на этой равнине совсем один – но страшно ему почему-то не было. Он знал: все так, как должно быть.А потом сзади доносился цокот копыт по промерзшей земле – мерный, тяжелый, неотвратимый.
Всадник нагонял Лаира, это был рыцарь, в котте – не разобрать, с каким гербом, в доспехах и шлеме. Лаир бежал рядом с ним, уцепившись за ледяное стремя, и радовался, что хоть кто-то рядом с ним, и бежать было легко, хотя всадник все шпорил и шпорил вороного…
Но подняв глаза, Лаир видел, что это не всадник – пустые доспехи, и ледяная пустота – под коттой, и пусты кольчужные рукава, и за прорезью шлема нет глаз, - и вот тогда становилось по-настоящему холодно и страшно.
И вдруг Лаир сам становился этим всадником на обледенелой бесконечной дороге – и делалось все равно… И он скакал, скакал, глядя прямо перед собой и зная, что никто не попадется навстречу, сколько ни вглядывайся, и дорога уходила в темное промороженное никуда… Пока не звонили к заутрене.

Теперь сон повторялся наяву: ночь, дорога, холод, одиночество. Ибо не считать же за компанию Бернара с Гонтраном, не говоря про оруженосцев. Де Нарсе спиной чувствовал их взгляды – злые и недоуменные: наверняка гадают, какая муха укусила мессира приора, что он, вместо того, чтобы лечь спать, как все благоразумные люди, вдруг ни с того ни с сего сорвался чуть не среди ночи, – в Гайяк, к заутрене?! Лаир и сам не мог понять, что с ним. На обычное опьянение это все же не походило.
В голове гудело, мысли путались, дорога раздваивалась перед глазами: одна половина уходила куда-то вверх, петляя в голых кронах придорожных вязов, другая – ныряла в овраг; черные точки прыгали и метались, мир будто паутиной с бьющимися в ней мухами заволакивало. Тогда де Нарсе зажмуривался, целиком полагаясь на чутье и ум верного коня. Впрочем, дорога была одна – не заплутать. Должно быть, уже скоро Гайяк. Заутреня… Хорошо, пусть – заутреня. Но потом – горячее вино и постель. В командорских покоях. К обедне все пройдет…
В горле пересохло – будто в аду каленые булыжники лизал. Лаир нашарил притороченную к седлу флягу, кое-как, путая и дергая ремешок, отвязал, вытащил, чертыхнувшись сквозь зубы, плотно засевшую пробку, торопливо глотнул – рот наполнился тошной терпкой сладостью. Вишневка из Монтре, будь она трижды неладна!
- Венсан!
- Да, мессир? – откликнулся сзади оруженосец.
- Нет, ничего.
Тра-та, тра-та, тра-та – по мерзлой земле подковами, кроша тонкую, будто сахарную, ледяную корочку. Лишь аб-бат да при-ор дво-е пьют вин-цо, и не-дур-но-е…
Стук копыт – откуда-то справа? Кто-то из спутников заметил, что Лаиру нехорошо, и решил сам возглавить отряд? А затем, глядишь – и приорство? А вот это мы еще посмотрим, прекрасный брат… Бернар? Или Гонтран?
Он резко повернул голову – движение болью отдалось в висках, – но рядом с ним никого не было, все чинно ехали сзади. Показалось. Однако издевательский призрачный цокот по-прежнему дразнил, вызванивал чертову песню, в зубах навязшую. Не заглушить, не избавиться. От этой напасти ничего, кроме вина, не помогает. Захлебываясь, преодолевая отвращение, Лаир лихорадочными глотками осушил флягу до дна.
Но цокот-хохот не смолк. Теперь он раздавался уже впереди, вот уже замаячило на дороге что-то белое, все ближе, ближе…
Это сон. Тот самый. Великан на вороном коне, в белой орденской котте – вот только крестов на ней нет! Кольчуга, щит у седла, шлем. Под ним не должно быть лица. Что бы этот сон ни значил, кто бы ни был этот всадник, внутри у него пустота – так было каждый раз. Просто пустые доспехи, уговаривал себя приор, – кого они могут напугать? Доспехи, в которых Лаир сейчас окажется сам, и поскачет по ледяной дороге – до Гайяка!
Всадник уже совсем близко, и даже не думает сдерживать коня, вот-вот сшибет, приор невольно тянет повод вправо – но Дор не слушается. Де Нарсе видит, как в прорезях шлема веселым злым огнем горят глаза, золотисто-янтарные, то ли соколиные, то ли кошачьи! «Белый Дьявол!».
Но если рыцарь из сна – это Белый Дьявол, значит ему, Лаиру, не нужно влезать в его доспехи и скакать сквозь морозную тьму, пока не грянут колокола! Он свободен, свободен хотя бы на эту ночь! Больно, почему больно? Что-то внутри оборвалось. И – легко стало. Солоно во рту. Кровь? Нет, вино… Гайякское…

Когда казалось, что громадный вороной вот-вот собьет Дора с ног, всадник вдруг прянул вперед и вверх, пронесся у храмовников над самыми головами, – шарахнулись в разные стороны лошади, испуганно ойкнул Венсан, Бернар де Мо торопливо перекрестился, одной рукой держа повод – что едва не стоило ему падения с коня. Призрак – а кто ж еще это мог быть, прекрасные братья? – засмеялся злорадно, и – пропал, растворился в черных небесах.
Путники огляделись. Дорога снова была как дорога, деревья – как деревья, луна – как луна. Полная, как была, никто кусок не отгрыз. Все на месте, всё как положено. Можно ехать дальше. Не сговариваясь, пожали плечами. Переглянулись. Кивнули друг другу. Ничего не видели. Ничего не слышали. Ну, нечистая сила по ночам мутит – так крестом ее святым, Pater noster, qui es in caelis!
И будто в ответ им заржал Дор, коротко и тревожно. Стоял, развернувшись поперек дороги, озирался, прижимал уши, всхрапывал, будто волка чуял, даже зубами пытался уцепить хозяина за сапог: ну, что же ты, давай скорее отсюда! – но приор уткнулся лицом в гриву буланого, и не шевелился, и руки у него болтались, как соломой набитые.
– Что с вами?.. Мессир Лаир!
Тишина в ответ. Подьехали. Венсан кое-как поймал Дора - тот не сразу дался, да и потом еще пришлось уговаривать да оглаживать, перепугал коня нечистый, чтоб его в аду чесотка взяла… Бернар и Гонтран приподняли Лаира. Голова у приора запрокинулась, теперь было видно лицо. Широко открытые глаза – пустые, будто ветром распахнуло ставни в заброшенном доме. Изо рта, сквозь стиснутые зубы – струйка крови, тонкая, темная…
- Ой, мессир приор…!