Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

Набросалось мимоходом

Нечистая колыбельная

Ночь уснет – и ты ложись.
Не для света наша жизнь.
Неблагой придет к нам сон –
Прихотлив пусть будет он,
Как полет летучей мыши.
Чудище в трясине дышит,
Манит путника елань.
Ну ж, вертеться перестань!
На задворках, в черепках,
Да в мышиных черепах,
На репейниковом пухе
Спят ночные страхи-духи.
Ты не дух еще, душок,
Тлена сладкий запашок
Из сырого из подвала –
Крыса там крысят искала…
Ветер тихо лист колышет,
Вой вервольфа еле слышен
Из-за северных болот:
«Ох и ночка нынче куца!
Где бы мне бы обернуться,
Чтоб не увидал народ?».
Ведьма ехала на шабаш –
Уронила брошку-жабу,
Тем испортив весь наряд.
Жаба квакнула – да в тину.
В гамаках из паутины
В замке призраки храпят.
Спатиньки-покоиньки,
Спят в гробах покойники.
На заброшенном погосте,
Позабыты, тлеют кости,
А в часовне домовой
В кости режется с совой.
«Много ли мышат в стогу?» -
А она: «Угу! Угу!».
Спи – на небе отсвет алый.
Мчит в горшке колдун усталый.
Пишет в пекле лысый черт
То доносец, то отчет –
Как русалки в озере
Играют в свои козыри,
Пляшут, дразнят старика!
Кот на венике скакал
На запруду да к плотине,
На лягушкины крестины,
Костью крысьею хрустя.
Спи! Виденья прочь летят –
Звери, травы, башни, лица…
Где бы нам бы так укрыться,
Чтоб ни света, ни креста?
Тсс! Нас нету!
День настал.

Дремлет притихший северный город....

Вид на Челябу с колеса обозрения возле Дворца спорта: по реке в сторону Российской:

Свердловский проспект, на юг:

Миасс в сторону Северка - там, думаю, еще не распугали уток:

Вдали маячит шпиль ЮУрГУ:

а тут посередке телебашня виднеется:)

про Коктебель: пещерный монастырь Челтер-Коба

С Сюйреньской крепости мы сперва поехали, а потом потопали по лесной тропинке в пещерный монастырь. Формально это археологический объект, а де-факто - культовый: монахи живут, службы идут, народ паломничает.
Не доходя монастыря - купель. В ней, соответственно, купаются, трижды окунаясь.
Collapse )

Про Коктебель: крымская Шамбала

28 июля, по-быстрому с утра искупавшись, поехала на эту экскурсию. По дороге, на остановке в Радостном, спасли вот этого зверя от закатавшейся в шерсть жвачки:

Приехали, то бишь, асфальт кончился:)) - попили в кафешке чаю с травами, пахлавой (которая на манер хвороста) закусили - и поехали вот на такой технике в гору, в Сюйреньскую крепость:

От крепости, собственно, осталась только башня, да и та - наполовину:

Collapse )
потом дорасскажу про пещерный монастырь:)

А вот фик вам!:)

Таки оскоромилась фикописательством. Герои и мир - Веры Камши, песенка - "Мультиков", ООС - мой:). Зверь Обоснуй принюхался, пошевелил усиками - и удрал под шкаф, прижавши уши:)

Перышки у птички…

…Окно приоткрыто – компаньонка, госпожа Луиза, позабыла закрыть, когда спать ложилась. Ветер шуршит в кустах под окном – хороший, теплый, в Надоре тоже такой бывает, только редко, летом, когда выдастся погожий денек. Может, и этот прилетел из Надора?
Ветер пытается распахнуть раму настежь – будто хочет выпустить Айрис на свободу – но нет, кресло к окну придвинуто, приоткрытая рама упирается краем в его спинку. Ничего-то у ветра не получится. Разве что тяжелые занавеси темно-синего шелка чуть-чуть колыхнет. Потом вернется – и принесет ей из садов у реки запах цветущей сирени и яблонь, с улицы – залихватскую песню пьяного гуляки, с крыши особняка – мяуканье кошки… Брысь, отродье Чужого! Ишь, пришла, навестить родственничка… А с колокольни святого Франциска – мерный гулкий бой огромных часов – раз… два... Все.
Это что, уже два пополуночи? Вроде бы вот только что было светло! Значит, она все-таки не выдержала – по-настоящему заснула. А ведь хотела только притвориться, чтобы ее все оставили в покое и убирались к Леворукому, вместе со своими нравоучениями, кошачьим корнем и холодной водой!
Алва ее наказал. Отвел за руку в спальню и запер. Говорит: раз огрызаешься и дерзишь – сиди тут, вот когда научишься себя вести, будешь ужинать со взрослыми. Ну, на самом деле он, конечно, не так сказал – но смысл был такой! Подумаешь! Нужны Айрис эти ужины со взрослыми, как соловью клавикорды!..
…Не успели за стол сесть – началось! Не так сидишь, не так вилку берешь, не так хлеб жуешь… Нет, не то чтобы он ей стал мораль читать, или по рукам бить, как матушка, вроде бы и говорил спокойно, даже ласково – но ей-Создатель, лучше бы наорал и прогнал из-за стола!
И хоть бы еда была обыкновенная – суп, там, или каша, что Айрис дома ела, что все нормальные люди едят каждый день. Но ведь нет! У них же все не с подвохом – так с вывертом, у этих кэналлийцев! Подали сперва салат – Айрис думала, что за огурцы такие, длинные и в палец толщиной? Оказалось – спаржа. Так вот она какая! Хоть попробовать… А стволики эти спаржевые тонкие, да еще твердоватые, чуть-чуть отваренные – никак их на вилку не наколешь! Улучила минутку, когда Ворон отвернулся, взяла один стебелек пальцами, головку откусила – и ведь правда вкусно оказалось!
Только пару стебельков съела – и тут этот кошачий герцог ей, этак ехидно: допускается, конечно, брать спаржу руками – но это по старым правилам, а вообще-то для нее вот эти щипчики специально лежат! Да в руку ей эти щипчики, как маленькой, вложил, и показал, как управляться со спаржей. Смотрит, как Айрис подцепляет стебли, как у нее рука дрожит от стыда и злости, как спаржа выскальзывает… Еще и улыбается – скалится, котище закатный! И хлеба, говорит, не весь ломоть надо брать в руку, а по кусочку пальчиками отламывать, вот так…
Конечно, после такого Айрис уже кусок в горло не шел – хоть бы и самый лакомый, даже и пирожное-корзиночка с желе и виноградом. Вот она ничего больше есть и не стала. Сидела прямо, как дома выучили, будто метлу проглотила, руки на коленях, взгляд прямо перед собой, губы сжала изо всех сил, чтобы не заплакать – потому что Окделлы не плачут, тем более на виду у врага. А этот… этот… ей опять: что ж вы, говорит, ничего не едите, герцогиня – или Кончитина стряпня не нравится?
Айрис сперва, как по этикету положено, спокойно и холодно – сквозь зубы – сказала, что уже сыта. Другой бы понял – а Ворон ей нарочно наложил полную тарелку всякого вкусного: вы говорит, еще ничего и не ели, хоть попробуйте! Но если б Айрис попробовала – она была бы не Окделл! Кэналлиец ел себе, будто никакой девочки тут нет и не было вовсе, пил вино – темно-красное, как кровь, оно так и называется – «Черная кровь», и сам Алва весь черный: волосы, и камзол… и душа черная! Ворон… падаль клюет…
Айрис сидела, как каменная, только иногда искоса поглядывала на кэналлийца, так, чтобы он не заметил. Не хотела глядеть – а все равно гляделось. И ведь ухитрился он, проклятый, поймал ее взгляд, и говорит: так, значит, эрэа, вам мое общество портит все удовольствие от трапезы, я правильно вас понимаю? Насмешливо так. Он вообще, этот Алва, умеет нормально разговаривать, так, чтобы не язвить и не издеваться? Ну, Айрис тут уже не стерпела и спросила прямо: а вам бы, господин Первый Маршал, понравилось ужинать с убийцей своего отца?
Встала, стул отодвинула – ножками по полу провезла, ох и противный звук вышел, наверняка на паркете царапина, так Ворону и надо! – и к двери пошла. Выпрямившись, на негнущихся ногах, и голову вскинув, словно в церемониальном танце. Вот только Алва, черный котяра, ее догнал в два шага, схватил – пальцы как железные, будто кандалы на руке защелкнул! – и потащил по коридору, а она, стиснув зубы, старательно делала вид, будто идет с ним по доброй воле – потому что не вырываться же ей было в присутствии слуг!
Да и кошки с две от него вырвешься, от Ворона. Папа вон какой был большой, сильный, на медведей охотился – а с кэналлийцем справиться не смог. Ворон его убил.
Убил папу. И разорил Надор. А теперь мучает Айрис. Потому что ему это нравится. Вчера как схватил за руку – чуть не сломал!
Айрис ему отдали. Потому что не Ричарда же, наследника, было в заложники посылать! А она – девчонка, да к тому же некрасивая, и больная, чуть что – задыхается. Айрис – не жалко. Все равно – долго не проживет. До двадцати – самое большее. Так дядя Эйвон сказал матушке – Айрис за дверью стояла и слышала все! Вот и прекрасно. Значит, напоследок надо пожить в свое удовольствие! Делать все, что хочешь. Говорить все, что хочешь. И плевать, что с тобой за это будет. Может, Ворон разозлится – и убьет. Как папу. Хорошо бы. Хоть меньше мучиться…
Посидите, говорит, у себя, эрэа, пока не успокоитесь. Это значит: не выходи из комнаты, пока дерзить не отучишься. А вот Айрис сейчас возьмет и выйдет – ему назло!
Большой дом – а все-таки меньше, чем Надор. Надо все поглядеть как следует, где тут какие закоулки – чтобы, если что, прятаться можно было от Ворона...
Она медленно, осторожно приподнимается… садится… спускает ноги с постели. Ковер возле кровати, мягкий, пушистый – а в Надоре она, проснувшись, ступала босыми ногами на вытертую волчью шкуру – волка папа убил на охоте, давно еще…

Айрис протирает пальцами глаза. Она вечером заснула, даже не умывшись на ночь. И не раздевшись. Значит, Луиза стащила с нее, сонной, платье – кто ее просил? Вот теперь Айрис самой не одеться, и что за манера у этих взрослых лезть не в свое дело, и какой котяра выдумал эту дурацкую шнуровку на спине, а не спереди! Ничего. И так сойдет. Кто ее ночью увидит?
Фонарь надо взять. Кованый, ажурный, чеканные медные вороны с четырех сторон. И тут вороны! Свечка есть, хватит, чтобы весь дом обойти. Где тут эти кэналлийские штучки, как их… да, спички? А, вот, у Луизы на столике. Айрис знает, как с ними управляться, видела, как это компаньонка делает.
Девочка зажигает спичку, – и чуть не роняет на постель, до того громким в ночной тишине кажется шипение вспыхнувшей серы: тьфу, еще не хватало, чтобы Луиза проснулась и принялась Айрис укладывать и, как маленькой, колыбельные петь, – с нее станется, с эрэа Луизы! Алвой нанята – что тут говорить! Поднести спичку к свечке в фонаре – осторожно, медленно, прикрывая рукой огонечек, чтобы не задул озорной ветер. Айрис кое-как приподнимает тяжелый матрац и вытаскивает из-под него кинжал в ножнах с полустертым тисненым гербом – вепрь у скалы. «Поросенок». Медленно, с усилием вытягивает из тугих ножен клинок, любуется отблесками пламени на синеватом лезвии. Кинжал надо с собой брать всегда, это непременно – зря, что ли, она его из Надора тайком, под юбками притащила? Во-первых, он – папин. А во-вторых, кто его знает, может тут в коридорах по ночам призраки бродят. Или выходцы. Те, кого Алва поубивал на дуэлях или в Ренквахе утопил. Конечно, с ними можно договориться… наверное… это же все-таки Люди Чести! Но кто знает… Лучше взять один клинок, без ножен – чтобы, если что, сразу ударить… Ключ в двери торчит. Так, а что, если стащить и его тоже? И запереть снаружи дверь – а ключ куда-нибудь припрятать! Точно! И пусть ее надсмотрщица, наемница подлого Алвы, утром хоть по каминной трубе и через крышу к завтраку выбирается!
Айрис осторожно приоткрывает дверь – петли смазаны на совесть, не скрипнули, уже это хорошо! В Надоре на весь этаж была бы музыка… Прислушивается. Выглядывает. Никого. Все тихо. Вперед! Она на цыпочках выходит в коридор. В особняке тепло, но ей все равно зябко в одной тонкой сорочке, батистовой, с дурацкими розовыми и зелеными оборочками – вот чего в Надоре никогда не водилось, только лен и простой фасон, мешок с целомудренными завязками у самой шеи. В таком можно было и в коридор выйти, если ночью приспичит. А в батистовом с кружавчиками баловстве неловко и непривычно. «Какое бесстыдство!» – непременно поджала бы губы тетя Аурелия. Ну и плевать. Окделлы хоть бы и совсем без сорочки – все равно Повелители, кровь никуда не денешь! Может, привидения за свою примут… Или слуги, если кто проснется, примут за привидение…
Чтобы плотно прикрыть тяжелую дверь, ей приходится поставить фонарь на пол, и кинжал тоже положить, а ключ взять в зубы – от железа во рту противный соленый привкус, – такой бывает, когда носом идет кровь… Девочка повисает на затейливой бронзовой ручке всем худеньким телом, потом тычет обслюнявленным ключом в замок – раз, другой… ура, попала! Оборот… и еще один. Есть! Теперь в правую – кинжал, в левую – фонарь… нет, сперва – ключ... Куда? Ну кто придумал ночные сорочки без карманов? Так, а если… Кинжалом подпороть оборку – и на нее ключик привязать! Потом она придумает, куда этот ключ запихать – так чтобы потом до Излома со всеми собаками искали… Впрочем, Алва не держит собак… Ну хорошо, тогда – со всеми воронами из Нохи! Представив себе Алву с большущим вороном на сворке вместо пойнтера, девица Окделл-старшая поскорее утыкается лицом в портьеру, чтобы не прыснуть со смеху.

Айрис бродит по темному пустому дому, бесшумно ступая босыми ногами по пушистым ковровым дорожкам. Заглядывает в каждый уголок, приоткрывает осторожно двери – те, что не заперты. При этом она выставляет кинжал перед собой, отчаянно стискивая рукоять – ну-ка, эр призрак, Рамиро-Вешатель, попробуй-ка нос высунуть из-за полога! Герцогиня Окделл тебе покажет! Но во всех гостевых спальнях пусто. Даже моли нет. И в гостиных – зеленой, красной, с резными панелями… И в библиотеке. И все равно – что-то шуршит, где-то потрескивает… То ли старинная мебель скрипит, рассыхается, то ли мышь грызет сухарь… То ли тишина с темнотой друг другу от нечего делать сплетни пересказывают…
Дверь. Тяжелая, темная, резная. Портьеры отдернуты наполовину. Ну-ка, заперта? Открыта! Девочка, прикрывая ладошкой фонарь, осторожно заглядывает в комнату. Интересно, что тут… Стол… Поставец… Резной, с накладками… и куда столько ящичков? Кровати не видно, и диванов тоже. Значит, не гостиная и не спальня. Ой, это еще что?! Чудище клыкастое! Фу, слава Cоздателю – просто головы кабаньи.
Кошки с котятами! Да это ж кабинет Алвин! Куда ее позавчера, из кареты высадив, привели, чтобы вороньему герцогу представить!
А что если..?! Мысль влетает ей в голову, как шальной ветер: она сейчас Алве – отомстит! И страшно отомстит! Чтобы у Ворона при мысли об Окделлах перья вставали дыбом! Так… Просочившись в комнату и осторожно прикрыв за собой дверь, герцогиня останавливается у порога и, подняв фонарь, обводит взглядом кабинет, намечая план кампании. Значит, стол. На нем – бумаги. Важные. Государственные. Разрознить, скомкать, перепутать – чтобы сам Леворукий утром не разобрал! Еще бы рожи на штабных картах нарисовать… А из приказов наделать птичек и корабликов… Но это успеется. Подумаешь – бумаги… Вот поставец – это должно быть интереснее! В ящичках, наверняка, полно всякого занятного, духов, благовоний… снадобий кэналлийских… Вот мы и поглядим… И тоже все переложим, перепрячем, смешаем, в окошко выплеснем! Еще неплохо бы клею, если найдется, налить на кресло – чтобы гадкий Ворон штанами прилип…
Айрис крадется к поставцу. Решив начать с нижних ящичков, которые побольше, она опускается на ковер, тихонько протягивает руку… торчащий в замке изящный ключик неожиданно легко поворачивается, раздается тонкий музыкальный перезвон – а в ответ сонное полуворчание-полустон у нее за спиной!
Девочка замирает. Кто здесь? Призрак? Выходец? Закатная тварь? Айрис так и сидит на ковре, держась пальцами за ключ, боясь вздохнуть – не то что пошевельнуться или опустить руку. Сейчас это что-то из тьмы прыгнет, вцепится… Но все стихло. Показалось? Айрис напряженно вслушивается – и улавливает чье-то тихое сонное дыхание. Тут кто-то есть. Кто-то живой – ведь ни призраки, ни выходцы дышать не умеют! Насчет закатных тварей Айрис не уверена – но и они, наверное, тоже – нет, потому что разве есть воздух в Закате? Она медленно-медленно оборачивается. Встает. Поднимает фонарь. Ага, вот ты где! Темная фигура в кресле, у дальнего конца стола. Вроде, мужчина. Сидит, положив голову на руки. Похоже, спит – и спит крепко, иначе бы проснулся, когда замок зазвенел. Черный колет. Черные волосы… Алва!! Это он, значит, тоже не лег спать как полагается, а сидел тут допоздна… И заснул. Что, не мог пойти в спальню?
Она подкрадывается. Чувствует у щиколотки что-то твердое, холодное… Ой, да это же бутылка! Всего-навсего. На ковре, у ног Ворона. Пустая. И вон еще, под столом лежат… Да он же тут пьяный в дымину дрыхнет, отродье предателя! В стельку, в доску, в задницу пьян, как полковник Штросс в день святого Фердинанда! Айрис с яростным наслаждением припоминает все простонародные словечки, подслушанные у Бэт, у Мэри, у старой Нэн, у конюха Нэда, все, что герцогиням не дозволено произносить даже мысленно – и со смаком, одними губами, боясь разбудить спящего, говорит, пробует на вкус каждое словцо, как давешние яства за обедом не пробовала – так тебе и надо, кэналлиец вороний! Повелитель ветра, подумаешь! Скалы Ворона завсегда камнем подшибут!
Камнем. Или – сталью. Она убьет Ворона. И разом освободит Талигойю и Надор. Сейчас. Другого такого случая не будет! Да, потом ее схватят кэналлийцы, черные, пахнущие чесноком и вином, и поволокут в Занху, и верзила в красной маске отрубит ей голову. Ну и что – ведь Айрис так и так долго не проживет. Зато страшного Алву тоже положат под каменную плиту, откуда ему не вылезти во веки веков, и день его похорон станет самым большим праздником в воскресшей Талигойе! И гнусный толстый полковник вылетит из Надора, обгоняя собственную толстую лошадь! А на башнях замка взовьются флаги – как было при Джеральде и Льюисе! Будет веселье, пир, музыка… А в часовне рядом со статуей Алана займет свою нишу она – святая Айрис Окделл!
У нее внутри все дрожит, как натянутая струна. Герцогиня ставит на пол фонарь. Перехватывает кинжал поудобнее. Торопливо вытирает ладони о подол сорочки – рукоять не должна скользить в руке, говорил капитан Рут…
Зайти со спины и – всадить. До конца. Чтобы герб с гарды на коже отпечатался! Как в той книжке, которую Айрис читала как-то тайком от матушки…
Она примеривается. Куда лучше бить? Самое верное – под лопатку, в сердце, она читала, в книжке у Дикона. Под лопатку еще попасть надо… прорезать плотный и скользкий шелк колета, да с одного удара, иначе только лезвие об вороньи ребра поломаешь – вон у него, у Алвы, какая спина худая, костлявая… Вроде и ест досыта… И пьет… и убивает, кого захочет… Чуть не каждый день – так говорил дядя Эйвон…
Айрис опять заносит кинжал – и опять опускает руку: «Не могу. У меня силы не хватит».
Айрис еще ни разу в жизни не убила никого. Даже мышь или лягушку. Хорошо ли это – убивать сонного, в спину, пусть даже и Ворона? Пустят ли ее в Рассвет после такого? И потом, ну, предположим, вонзит она кинжал в спину Алве, ну, отправится он прямым ходом в Закат… И будет по Закату шататься пьяный вдребезги! Чего доброго, еще и песни там орать начнет, как конюх Нэд, только по-кэналлийски… Проснется в Закатной пустыне, на раскаленном песке – и будет сидеть, хлопать глазищами, и не поймет спьяна, ни где оказался, ни кто его туда спровадил, ни, главное, за что! И толку-то папин кинжал пачкать вороньей кровью…
Алва бормочет во сне, возится, стараясь поудобней умостить на сложенных руках тяжелую голову. Айрис тихонько становится совсем рядом, наклоняется, смотрит… Лицо у спящего кэналлийца совсем не злое – только усталое. Может, он, когда спит – забывает, что злиться и язвить надо? Волосы растрепались, несколько прядок выбилось из небрежно стянутого атласной черной лентой хвоста. Длинный у Алвы хвостище – ниже лопаток, почти как у женщины. И толстый, если косу заплести – наверное, в руку толщиной выйдет, не меньше! А если – две косы?
Именно две косы, осеняет герцогиню, девчачьи косички, подвязанные «корзиночкой»! И бантики – непременно! Розовые! Оборки оторвать от сорочки – даже смешнее будет. А утром Ворон кое-как продерет глаза, схватится за колокольчик – слуг позвать, чтобы принесли огуречного рассола, или чем там у кэналлийцев принято лечиться от утренней головной боли… Они войдут – а их драгоценный монсеньер..! Да над ним же потом весь город кататься будет со смеху! Хорошо бы еще к нему с утра пораньше кто-нибудь в гости приперся… Гвардеец какой-нибудь, с приказом, из дворца! Алва от этого не умрет, конечно – подумаешь, бантики… Но над кем смеются, того не боятся – так говорил папа!
Усевшись на ковер, она торопливо, вкривь и вкось отпарывает и отдирает дурацкие кружевные оборочки. Хорошие ленты получатся!
Потом крадучись снова заходит Алве в тыл, протягивает руку… тянет за кончик ленты… Нет, так не выйдет, тут двумя руками надо, если не хочешь Ворона разбудить… Тогда кинжал – на стол, вот так, узел чуть придержать – и потянуть за кончик… нет, за другой… Тугой скрипучий атлас потихоньку поддается, скользит… Есть!
Айрис беззвучно смеется, глядя, как волосы кэналлийца рассыпаются по плечам – густые, тяжелые, блестящие. А Ворон спит, даже ничего не почувствовал, это надо же было так надраться! Она осторожно трогает пряди, перебирает, раскидывает на две стороны, делая пробор – волосы у Ворона, оказывается, жесткие, как грива старого Баловника, или как вороньи перья. «Перышки у птички, у Айри две косички», – так, бывало, напевал ей папа, пока рядом не было ни матушки, ни тети Аурелии…
Сейчас она Алве за папу!.. Руки у девочки дрожат, она чуть не роняет обрывок кружева. Ничего, уговаривает себя герцогиня, это ничего, она же умеет, сколько раз заплетала косы и куклам, и сестренкам, нужно просто представить, что это тоже кукла, только очень большая, в человеческий рост… Эх, сюда бы еще расческу… Ага, и щипцы для завивки, и папильотки! Не многого ли хочешь, Айрис Окделл?.. Обойдемся. Тем более что одна коса уже готова. Так, завязать ленту двойным узлом, да затянуть, чтобы кошачий кэналлиец утром подольше мучился. Давай другую…
И ведь Алве, похоже, нравится то, что она делает! Урчит во сне, и Эмильену какую-то зовет, котище! Погоди, будет тебе крошка Эмильена – утром в зеркале! Ч-ш-ш-ш… баиньки, птичка моя нохская… цыпа-цыпа, ну-ну, тихо… кис-кис-кис… перебрать ласково волосы, погладить по плечу, по спине… Затих. Улыбается во сне. Красивый… Вот так и лежи, не вертись… А мы тебе косички подвяжем… Перышки у птички, у Алвы две косички…
Девица Окделл старательно завязывает Алве второй бант. Отступает на пару шагов, чтобы полюбоваться результатом. Чуть не спотыкается о бутылку. Тут взгляд ее падает на обезображенный подол сорочки. Ключ! К оборке привязан. А ведь его тоже нужно куда-то спрятать, чтобы утром госпожа Луиза… Айрис быстро оглядывается, ища подходящее место для тайника. В поставец, в ящичек? А вдруг там в замке еще какая-нибудь алвобудительная хитрость окажется? В бутылку засунуть? Нет, горлышко узковато… Придумала! Девочка злорадно усмехается, потирает руки, и, оторвав ключ вместе с клочком оборки, согрев в ладонях, осторожно засовывает его Алве в прическу – под левую косу! «Ну и рожа у него будет, когда он прочухается!». Этакое зрелище нельзя упустить, хотя бы оно стало последним в ее жизни.
И Айрис не упустит! А значит, останется тут. Тем более что Алва, когда проснется и разозлится, наверняка бросится искать ее по всему особняку – но только не у себя под носом!
На одном окне шторы задернуты – наверное, Алва вечером прикрыл, чтобы в глаза не било закатное солнце. Вот и хорошо. Сидеть на подоконнике жестко и холодновато – но терпимо, и в окно можно смотреть… Только за окном темный пустой двор и ничего интересного. Айрис сжимается в комок, обхватив руками колени. Ее клонит в сон. Она дремлет – но время от времени просыпается и нащупывает рядом верного «Поросенка»…

…Сквозь сон она слышит чьи-то голоса. Проснувшись и прислушавшись, понимает: за портьерой – Алва… и еще кто-то, самое меньшее – двое. Кто бы это мог быть? Кошки, да ведь уже белый день на дворе! Создатель, сделай так, чтобы им не вздумалось в окно выглянуть!
Похоже, все вышло так, как она мечтала: раз до сих пор еще никто не отдернул штору, значит, Алва тоже только что проснулся. И проснулся не потому, что выспался – иначе с чего бы ему так злиться? А герцог злится, и здорово злится, хоть и старается этого не показывать. Кто-то разбудил Алву. И на этого «кого-то» Ворон не смог так просто каркнуть и спать дальше – значит, этот «кто-то» – не слуга и не паж!
Это надо видеть – и она увидит, и плевать, что потом про нее будут говорить. «Поросенок» проверчивает в занавеси аккуратную дырочку, через которую очень даже удобно подглядывать – и все видно! Ну, то есть все, на что стоит поглядеть.
- Но, соберано… вы… – на чернявого домоправителя жалко глядеть, до того не ладится к его смуглой бандитской роже тревожное и растерянное выражение.
- Росио, так больше нельзя… Я знаю кэналлийские обычаи – но ведь не до белой же горячки!… – высокий стройный блондин в военной форме осторожно, но властно кладет Алве руку на плечо – тот ее раздраженно стряхивает. Интересно, это кто позволяет себе так Первому Маршалу выговаривать? Айрис становится даже немного обидно за Алву.
- Рокэ, давай сейчас поедем к нам… Отдохнешь, выспишься как следует… – второй, такой же светловолосый и черноглазый – будто их в одной форме выпекали! – У тебя голова болит, Росио? Тебе, может, маковой настойки дать, чтобы ты поспал?
- Хуан, да исчезни ты с глаз долой, ищи этот закатный ключ, ломай замок, только оставь меня в покое! – ярость клокочет в голосе Алвы, как суп в котле, и домоправитель бочком-бочком исчезает за дверью. – Эмиль, Лионель, сколько можно повторять: со мной все в порядке. Пил я вчера не больше обычного!! И никакой горячки у меня нет. Ну что вы уставились, будто у меня кошачий хвост на лбу вырос?!

Это даже больше, чем Айрис хотела! Ох, и рожа у Алвы! Ох, и вид! Один бант розовый – а другой светло-зеленый, и растрепанный, нитки болтаются. И кончики кос торчат, как трава на кочках возле ручья, у самой воды, где Айрис всегда запрещали ходить, чтобы ноги не промочила! И, судя по всему, он еще не понял, в чем дело!.. Герцогиня изо всех сил зажимает себе рот синим бархатом – смех просто разрывает ее изнутри.
- Рокэ… Ну поехали… У нас тихо, никто не потревожит… Я из Сэ такого вина привез…
- Так. Одно из двух. Либо вы мне сейчас же объясняете все. Либо я еду с вами – в Ноху!
- Росио, – не отстает тот, кто предлагал Алве отдохнуть, и в глазах у него чуть не слезы стоят. – Росио! Ты что, совсем ничего не помнишь, что с собой натворил?!
- Значит – в Ноху, – произносит Алва страшным тихим голосом – совсем как матушка, даже страшнее!
А второй блондин на это кивает с хмурым видом:
- Хорошо, Рокэ, сейчас сам все увидишь… Надеюсь, ты хотя бы после этого, хоть ненадолго бросишь пить!
- Лионель!!
Но светловолосый – тоже красивый, похож на Леворукого с картинки в матушкиной «Эсператии» – уже не глядит на готового взорваться от злости кэналлийца. Приоткрывает дверь – из коридора раздается испуганный писк, судя по всему, не в меру любопытная молоденькая служанка едва успела отскочить от замочной скважины.
- Прощу прощения, дорита, вас не затруднит принести нам зеркало?
Просимое появляется немедленно – видно, служанка в кармане его носит, и не боится, что ее выругают за кокетство! Зеркальце подносят Алве. Беспокойный Эмиль и тут устраивает холтийские пляски – «Рокэ, ты только не волнуйся… Рокэ, все хорошо… Только лучше сядь… вот так…».
Алва, отмахнувшись от Эмиля, почти выхватывает у Лионеля безделушку. Усаживается – да не на кресло, а прямо на стол, кое-как отпихнув стопку бумаг – разве так можно? Смотрит. Долго смотрит. Трогает волосы. Подергивает банты. Пожимает плечами. Качает головой. Близнецы – конечно, близнецы! – настороженно следят за каждым его движением.
И вдруг Ворон разражается хохотом! Его просто пополам сгибает!
- Росио! – восклицают хором светловолосые, – Росио! Ты что?
- Ок-дел-лы! – с трудом, давясь от смеха, выкаркивает Ворон. – Ок-дел-лы – это… это неописуемо!!
- Разрубленный Змей! Где Окделлы, при чем тут Окделлы, Рокэ? – вопрошает Лионель, а сам быстро оглядывается, не иначе – прикидывая, как Алву сподручнее хватать и чем вязать, если драться начнет.
Вороний герцог, кое-как отсмеявшись, рассказывает: ему по старому обычаю отдали на воспитание отпрыска бедняги Эгмонта. Это дитя мятежника на днях привезли. Вот только письмо эрэа Мирабелле не продумали как следует, не указали, какого пола дитя должно быть прислано! А герцогиня не преминула этим воспользоваться – она ведь неглупая женщина, эта эрэа Окделл. Наследника, Ричарда, оставила в Надоре – а в Олларию прислала старшую дочь! Так вот, эта самая дочь, судя по всему, решила назначить Первого Маршала любимой куклой!
- Айрис Окделл? – уточняет дотошный Лионель.
- Да, дружище, – кивает кэналлиец. – Именно так эту кошчонку в обносках и зовут. Маленькую, серую, царапучую дикую кошчонку. Ну, теперь ты видишь, что спятил не я, а кое-кто другой?
- Вижу.
- И я вижу, – подхватывает Эмиль. – Прости нас, Рокэ…
- Так и быть, – кивает герцог, и смеется, мотает головой, как морисский конь, и концы ленточек у него смешно болтаются, – на этот раз Ноха обойдется без нашего присутствия.
И, распахнув дверь настежь, на обе створки, предстает во всей красе перед сбежавшимися слугами, и отдает приказ, коротко и резко, будто на поле боя: девицу Окделл – ко мне! Будто Айрис – теньент какой-нибудь. К нему, как же – сперва пусть еще найдут!
- И, да, Кончита, раз уж ты все равно тут – зайди, расчеши меня, что ли! А то юная эрэа с утра пораньше развлекаться изволила…
Толстая Кончита в желтом с цветочками переднике, как прибежала с кухни, с черно-седой косой на роговом гребне и крупными красными бусами в две нитки, принимается распутывать затянутые Айрис узлы, причитая и чуть не плача от радости, что обожаемый соберано не сошел с ума от пьянства – хотя прилагал к этому все усилия!
Одна коса с грехом пополам расплетена, когда в дверь заглядывает Хуан, и докладывает, что дориту Ирис нигде так и не нашли, и ключ от ее покоев тоже, видно, закатный котенок поиграть утащил, но дора Луиса из-за двери говорит, что платье и туфли герцогини на месте. Айрис потирает руки, задыхаясь от счастья – так их всех!
Тем временем Кончита принимается за вторую маршальскую косу – и, к радости домоправителя, обнаруживает злосчастный ключ. Теперь под Айрис чуть подоконник не трясется от дружного хохота Алвы и обоих близнецов! И старая кухарка смеется, и утирает пышным, вышитым гранатами рукавом выступившие слезы.
- Окделлы! – стонет Ворон, покуда кухарка умоляет его не вертеться и посидеть спокойно – «А то вон дорита как узел затянула!». – Одно слово: Окделлы!
- Право, Рокэ, этой девице не откажешь в изобретательности! – усмехается Лионель, совсем как Леворукий. – Клянусь всеми кошками, я заинтригован! Могу ли я надеяться быть представленным твоей воспитаннице?
- Должно быть, презанятное существо! – подхватывает Эмиль.
- Разумеется, я вас познакомлю, – улыбается Рокэ, будто кот, которому сливки в мисочку льют, да притом щедро, от души, – если кошечку удастся найти и выловить до вашего отъезда.
Кончита наконец-то кое-как справляется с хитроумным узлом, расплетает вторую косу Рокэ, тот с облегчением встряхивает головой, волосы у него теперь слегка волнистые – и ему идет! Прохаживается по кабинету – засиделся, пока его расчесывали… Подходит к окну… Рывком отдергивает штору – и…
- Вот вы где!
Только не отводить глаз. Не подавать виду, что испугалась. Да она и не испугалась вовсе. Ей все равно. Вот только изо всех сил дернуть занавеску – чтобы слетела с крючков. И накинуть на плечи. А что, ведь даже приговоренным к смерти позволяют одеться!
- Должен признаться, я вас недооценивал, эрэа: после такой отчаянной – и весьма успешной! – диверсии – спрятаться буквально под носом у противника! Вы, оказывается, способны к тактическому мышлению!
Айрис сидит на подоконнике, свесив ноги, кутается в занавеску, сжимает рукоять «Поросенка» и молчит, поджав губы как тетя Аурелия и глядя прямо в синие Вороновы глазищи.
- Знаете, герцогиня, когда я был маленьким, мои старшие сестры забавлялись со мной примерно таким же образом. Было довольно мило с вашей стороны напомнить мне о детстве, – усмехается, котище. – Вот только шутка с ключом, на мой вкус, вышла неостроумной и детской.
Неостроумной, говоришь? Тогда чего же ты ржал, как Баловник на овес, вместе с этими белобрысыми!
- Право же, герцогиня, вы бы еще за шиворот мне этот ключ засунули. Или в штаны.
Девочка вскидывает голову еще выше, будто хочет пересчитать на люстре подвески:
- Спасибо за идею, герцог. В следующий раз именно так и сделаю.
- Как вам будет угодно, дорита, – издевательски, как кажется Айрис, улыбается Ворон.
- Так это и есть… – оба блондина подошли ближе, рассматривают ее, будто она какая-нибудь зверушка. Как эр Эмиль сказал? Занятное существо? Хорошо же, будет им существо – занятнее не придумаешь!
- Да, квальдэто цэра, это и есть моя очаровательная воспитанница, кошки ее дери!
А сейчас могу ли я покорнейше просить эрэа отправиться к себе и подумать до ужина о своем поведении? Может быть, заодно придумаете мне более элегантную месть…
Да что он себе позволяет, этот…!!! Ярость и отчаяние, злость на Алву, на белобрысых, что смотрят, и на себя за то, что слаба и слишком хорошо воспитана, за то, что не смогла накануне ударить Ворона в спину, захлестывают Айрис с головой, и она, уже не соображая, что делает, бьет Алву кинжалом, почти не целясь, снизу вверх, под ложечку, как Рут учил Дикона – как выйдет, так и выйдет, помоги, Создатель, если ты есть!
- Рокэ!!
Ворон вовремя отпрянул – лезвие даже не пропороло черный шелк. Проклятая штора! Рука запуталась! Даже вещи в этом доме – и те против нее! И на запястьях снова стальные пальцы, и возле локтя – тоже, и «Поросенок» падает на ковер с глухим стуком, и совсем рядом – ненавистные синие глаза, насмешливые и холодные, будто она не с кинжалом на Алву бросилась, а так, соус на скатерть пролила за столом!
- Вообще-то, эрэа, холодное оружие принято носить на поясе и в ножнах – так намного безопаснее и удобнее, уж поверьте моему опыту, – изрекает Ворон самым что ни есть светским тоном. – Лионель, отпусти герцогиню – у нее же синяк будет!
Айрис молча прожигает его взглядом, запахивая на груди злосчастную занавеску.
- Так, значит, идти к себе вы категорически не хотите? – усмехается невозможный Алва, блестя глазищами. – Что ж, в таком случае почту за честь вас отнести, герцогиня!
Айрис мигнуть не успевает, как оказывается на руках у кэналлийца, закутанная в синий бархат так, что и рукой не двинуть. А рот-то ей Ворон заткнуть забыл!
- В Кэналлоа герцоги носят на руках серых кошчонок?
- Носят, – кивает Алва, и улыбается уголками губ. – Кошек. А еще прелестных юных эрэа, особенно тех, что так торопились свершить святое возмездие, что даже платье и туфельки в спальне позабыли… Ну что вы так смотрите! Вас же разорвет от злости, эрэа. Хорошо, если вам так хочется, можете меня укусить! Усмехается издевательски и подставляет небритую шею. Айрис напрягается, стараясь отстраниться:
– Благодарю, ваша светлость: в Надоре вашими стараниями, конечно, бедно – но воронятину мы пока не едим!
- Туше! – невольно вырывается у Эмиля. И опять все трое хохочут, и Алва – громче всех, чуть ношу свою не выронил…

И Ворон тащит ее в когтях по коридору, нарочито медленно, и прижимает крепко, так, что ни вздохнуть, ни пошевелиться, она чувствует его горячее дыхание на волосах, на щеке – ну конечно, он хочет насладиться своей властью и ее беззащитностью…
Донес. На кровать опустил. Приду, говорит, вечером вас навестить, а то, говорит, месть у нас в Кэналлоа принять подавать остывшей… Плевать. Что хочет, то пусть и делает. Все равно ее жизнь кончена. У нее теперь даже кинжала нет…
До вечера она сидит у окна, забравшись в кресло с ногами, вышивает – а больше нитки путает, кутается в шаль, и не говорит ни слова, и к еде почти не притрагивается – ждет неотвратимого.

А когда на землю спускаются сумерки, приходит Алва – прокрадывается в дверь неслышно, как кот. Смотрит на нее – она не поднимает головы, но чувствует его взгляд всем телом, будто жар от Закатного пламени. Он шепчется о чем-то с Луизой. Потом ставит посреди комнаты табурет: «Садитесь, эрэа. И не вздумайте вертеться». Айрис молча слезает с кресла. Идет через комнату. Садится. Ей все равно, что с ней будут делать. Все равно. Все равно. Она сидит, выпрямившись, вся напрягшись, глядя прямо перед собой. Он заходит сзади, принимается вытаскивать шпильки из ее волос. Правильно. Перед казнью осужденных стригут. Айрис ему покажет, как умирают Окделлы. Она стискивает зубы. Закрывает глаза – Алва не должен видеть ее слез. Девочка с горькой, отчаянной радостью ждет лязга ножниц – но он все не раздается. Да что же это такое, ну почему у него все не как у людей, у этого Ворона?!
Шуршит, затягиваясь, тяжелый шелк. К затылку слева, под волосами, прикасается что-то холодное.
- Ну вот и все. Прошу прощения, эрэа, получилось, возможно, не совсем так, как нужно – просто я раньше никогда этого не делал… Взгляните, Ирис! Ну-ну, смелей, это вовсе не так ужасно!
Опять он издевается!
Айрис открывает глаза – будто бросается в Данар с моста. Оказывается, Алва держит перед ней зеркало – большое, как парадное блюдо у тети Дженнифер, и в резной черной раме. В зеркале отражается перекошенное страхом и решимостью бледное лицо девицы Окделл-старшей, выношенное серое платье, разлезшийся кружевной воротничок – обноски, зато свои, а не Ворона! – и русые косы, подвязанные корзиночкой, с пышными бантами, черно-красными с золотой оторочкой, самых что ни есть окделловских цветов! А из-под левого банта свисает тонкая цепочка. Айрис, ничего не понимая, тянет за нее – и вытаскивает кулон, маленький изящный золотой ключик! Да что же это, что этот кэналлиец для нее придумал?!
- Мы квиты, эрэа, – улыбается Ворон. – А теперь наденьте что-нибудь подходящее к этим лентам, и приходите в малую столовую. Мы славно поужинаем.
И Айрис не хочет, а все равно улыбается в ответ – хотя было бы отчего!..

Cтаро и не мое (а жаль!:) ) но люблю эту вещь:)

  1.  
В некотором благоденстве в сетевом агентстве, на бизнес-просторе, в одной конторе жил да был начальник, и было у него три менеджера. Вот набрали они стаж, начальник собрал их и говорит:
- Менеджеры мои любезные, покуда я на пенсию не вышел, дверью не хлопнул, а трест не лопнул - пора вам свои отделы заводить. Ищите себе секретарш вышколенных да выученных, чтоб знали ксерокс и кофеварку, бухучёт и маркетинг, вам в помощь, мне на прибыль.

Поклонились менеджеры начальнику, сели за свои рабочие места, написали объявление о вакансии и послали его по электронной почте в глянцевый журнал. Ждут-пождут, кто на соискание придёт.

К старшему менеджеру пришла дочка замминистра - бегает быстро, поводит очами, Гарвард за плечами. К среднему менеджеру пришла дочка нефтяного магната - чуток полновата, зато в белом сари и на красном Феррари. А к младшему, Ивану-чаевичу, никто не пришёл, так он весь день, как дурак, и просидел в приёмной. Закручинился младший менеджер и пошёл вниз по лестнице со своего этажа. Дошёл до самого чёрного входа, смотрит - а в холле на табуретке сидит драная панкушка с фенечкой на руке и глянцевый журнал, стащенный с ресепшена, листает. И как раз на том самом объявлении держит.

Иван-чаевич и говорит ей:
- Панкушка-панкушка, а ну положь литературу на место и вали, пока я охрану не вызвал.А панкушка ему отвечает:
- Бери меня в секретарши!
- Что ты? Как же я возьму панкушку в секретарши, - говорит ей Иван-чаевич. - Меня же все засмеют.
- Бери, знать судьба твоя такая!

Повздыхал младший менеджер, но делать нечего. Отвёл он панкушку в свой кабинет, усадил за свой стол. Начальник подмахнул три приказа: каждому менеджеру - по отделу, со штатом, оборудованием и личной секретаршей. У старшего - дочка замминистра, кофе как из канистры, клиентская база в Усть-Жопске, но дружит с Оксаной Робски. У среднего - дочка нефтяного магната, по телефону матом, клиенты - хрен там, но с английским акцентом. А у младшего, Ивана-чаевича, панкушка сидит, фенечку вертит, кнопки тыкает и смеётся.

Вот собрал начальник менеджеров на совещание.
- Хочу, - говорит, - смотреть на уровень ваших секретарш. Пусть они мне к завтрему годовой баланс сведут.

Поклонились менеджеры шефу и пошли по своим офисам.Иван-чаевич пришёл к себе, чай не пьёт, в сапёра не играет, сопли утирает. Панкушка по офису скачет в наушниках, спрашивает:
- Что, начальничек, невесел, что компьютер подвесил, али горе какое?
- Шеф велел к завтрему годовой баланс свести.
- Не заморачивайся, Иван-чаевич, иди домой, утро вечера кредитоспособнее.

Ушёл младший менеджер, а панкушка - прыг с кресла, сбросила с себя фенечку и обернулась Василисой Пре-релизной, такой специалисткой, что и в сказке не описать.Позвонила она по мобильнику с одной кнопкой:
- А ну-ка, замзав, начсбыт, бухмаш, сведите мне к утру годовой баланс, как у моего прежнего босса было!

Приходит Иван-чаевич с утра, глядь - панкушка опять в наушниках скачет, а на столе годовой баланс лежит, с тиснением на обложке. Обрадовался младший менеджер, сунул его в папку и помчался на совещание.

А там начальник уже других менеджеров принимает. Развернул он годовой баланс от старшего
-- Для этого баланса надо долго в уме считать.
Развернул он баланс от среднего
-- Этот баланс только в ПБОЮЛе сдавать.
Раскрыл он баланс от младшего
-- Ах! А этот баланс хоть сейчас инспектору подавать!

Пошли старшие менеджеры по своим офисам и списываются по аське:
- Напрасно мы смеялись над секретаршей Ивана-чаевича, не панкушка она, видать, а из теневых структур...

Вот прибегает курьер, приносит новое указание начальника - разработать к завтрему новую рекламную концепцию.
Загрустил Иван-чаевич, чай не пьёт, в косынку не играет, яндекс ковыряет.
- Что печалишься, начальничек? - спрашивает панкушка.
- Шеф велел к завтрему рекламную концепцию разработать.
- Не заморачивайся, Иван-чаевич, иди домой, утро вечера кредитоспособнее.

Ушёл младший менеджер, а другие секретарши смекнули, что дело нечисто, и послали бабушку-уборщицу посмотреть, что панкушка делать будет. А та проведала про это, положила монитор экраном на ксерокс и копирует сайт какого-то школьника про реформу минобраза. Рассказала бабушка-уборщица об этом другим секретаршам, те и стали так же делать.

А панкушка скинула с руки фенечку, нажала на мобильнике кнопку и говорит:
- А ну-ка, замзав, начсбыт, бухмаш, разработайте мне рекламную концепцию, какие у моего прежнего босса ежемесячно были!

Иван-чаевич пришёл с утра, смотрит - а на столе уже рекламная концепция в трёх томах лежит, с брендбуком, диспенсером и шелфтокером. Обрадовался младший менеджер, схватил всё в охапку и побежал на совещание.

А там начальник уже работу других менеджеров принимает. Глянул он на концепцию старшего - и послал того в приёмную. Развернул концепцию среднего - и послал того ещё дальше. Раскрыл он брендбук младшего - и тут же дал указание размножить и разослать по всем филиалам. На радостях объявил начальник на завтра корпоративную вечеринку от обеда и до упора.

Сидит Иван-чаевич опять грустный, чай не пьёт, в чате не сидит, галстук теребит.
- Что опять невесел? - спрашивает его панкушка. - Али поставки задерживают?
- Как же мне веселиться? - отвечает ей Иван-чаевич. - Шеф корпоративную вечеринку затевает, с секретаршами. Меня же все клиенты засмеют.
- Не заморачивайся, начальничек, иди туда один, я вслед за тобой буду. Как услышишь салют и оркестр, не пугайся, а скажи: "Это моя панкушка в раскладушке едет".

Вот пришёл Иван-чаевич на корпоративную вечеринку один. Вокруг соседние секретарши ходят - накрашенные, напомаженные, ноги от ушей, рот хоть стоматолога пришей - смеются над ним. Мол, ты б, Иван-чаевич, свою секретаршу хоть бы на флешке принёс, небось все вокзалы исходил, пока нашёл...Сели начальник с штатом и вип-клиентами за столы дубовые, за скатерти икеевские. Тут - салют, фейерверк, оркестр и мотоциклисты с зажжёнными фарами. Испугались все, легли на пол, руки за голову, а Иван-чаевич им и говорит:
- Не пугайтесь, коллеги! Это моя панкушка в раскладушке едет.

Подъезжает к парадному входу кортеж, в центре сияющий Bugatti Veyron едет, менты по дороге навытяжку становятся, вертолёт сверху стрекочет. Выходит из автомобиля Василиса Пре-релизная, в сарафане от Гайнвилле, в калошках от Вайтцмана, все секретарши там в обморок и попадали.

Накушались гости, врубили дискотеку на пять этажей, стали плясать. Василиса Пре-релизная взяла старый картридж от принтера - в один рукав положила, взяла стопку битых дисков - в другой рукав положила. Махнула одной рукой - стала DVD-панель во всю стену, махнула другой - пошла прямая трансляция с Формулы-один из Маньи-Кура. А другие секретарши, глядя на неё, тоже так попробовали, но только всех вип-клиентов тонером загадили, а начальнику диском прямо в зубы засадили. Рассердился тот и уволил обеих секретарш с грифом к.е.м.

В ту пору Иван-чаевич в свой офис тишком пробрался. Увидел фенечку на клавиатуре, да и в шредер её засунул. Вернулась Василиса Пре-релизная с корпоративной вечеринки, смотрит - а нет её фенечки, только шредер хрупает да дымится. Расстроилась она, села на факс и говорит:
- Что же ты, Иван-чаевич, наделал? Подождал бы ещё три дня, срок моего контракта бы и вышел. А теперь ищи меня в некотором концерне, где - прикидывай вчерне, на далёком пати в забугорном синдикате, в виртуальном резидентстве, в тридевятом агентстве, у Кащея Бессметного. Сказала так, превратилась в факсовый листок и куда-то отправилась. Бросился Иван-чаевич к факсу - а там вместо цифр номера одна древняя псевдографика.

Погоревал Иван-чаевич, заархивировал рабочие файлы и отправился вон из офиса, куда глаза глядят. Долго ли, коротко ли шёл - а спустился опять на самый первый этаж, где панкушку свою когда-то встретил. А там сидит на табуретке старичок-вахтёр и вход загораживает.
- Стоять, - говорит. - Документ давай!
Рассказал ему Иван-чаевич про свою беду, а старичок ему и говорит:
- Что же ты такую секретаршу-то профукал? Это же сама Василиса Пре-релизная была, ей три дня до альфа-версии оставалось. А теперь поди найди к ней регистрацию. Ну, делать нечего, вот тебе gps, ступай смело, куда он покажет.

Поклонился Иван-чаевич старичку-вахтёру и пошёл по белу свету, куда gps пищит. На офисной стоянке видит он - стоит ламборджини начальника, а в зад ему милицейский жигуль въехал. Только снял младший менеджер мобильник с пояса, а из жигуля мент помятый вылезает и говорит человеческим голосом:
- Не закладывай меня, Иван-чаевич, я тебе пригожусь.

Пожалел Иван-чаевич мента и пошёл дальше переулками да скверами. Видит он - стоит палатка с шаурмой, а сзади неё сидит торговец и ингредиенты приманивает. Только сорвал честный менеджер мобильник с пояса, как говорит ему торговец человеческим голосом:
- Не закладывай меня, Иван-чаевич, я тебе пригожусь.

Пожалел Иван-чаевич торговца и пошёл дальше эскалаторами да переходами. В давке на перегоне Таганская-Пролетарская увидел он, как пацан-жиган мобилку у гражданина срезает, скрутил менеджер пацана-жигана, а тот ему и говорит человеческим голосом:
- Не сдавай меня в обезьянник, Иван-чаевич, я тебе пригожусь.

Пожалел Иван-чаевич пацана-жигана и пошёл дальше лестницами и чердаками. Видит он - висит толстый кабель, весь на проводки размотанный, а под ним админ лежит, прозванивает все по очереди.
- Помоги мне, Иван-чаевич! - говорит админ человеческим голосом. - Подержи плоскогубцы здесь, здесь и здесь одновременно, а там рубильник включи.

Помог Иван-чаевич админу и отправился дальше. Дошёл он до портового офиса, забрался в самый пыльный ангар, где в дальнем углу за тюками и палетами конторка логистики на рельсовом кране висит и вокруг себя поворачивается.
- Конторка-конторка, - говорит Иван-чаевич, - а ну, повернись к складу задом, ко мне передом, как подрядчик ставил, пинком поправил.
Повернулась логистика передом, заходит туда Иван-чаевич, а там на продавленном кресле Супер-Карго сидит, в реестр глядит, очками качает, ничего не замечает.
- Не знаю таких! - кричит. - У меня после "Ив Монтана" сразу "ивовые прутья" идут! Зачем, добрый менеджер, ко мне пожаловал? Неустойку пытаешь или груз отправляешь?
Иван-чаевич ему отвечает:
- Ах, ты, слабое звено, ты мне сначала чаю принеси, в кресло усади и командировку подпиши!

Всё сделало Супер-Карго, и рассказал ему менеджер о своих проблемах.
- Знаю-знаю, - говорит Супер-Карго, - твоя секретарша теперь у Кощея Бессметного. Трудно будет её договор аннулировать, смета кощеева в процессоре, процессор в пентиуме, пентиум у юзера, юзер в бронированном джипе, а джип тот - на охраняемой спецстоянке на крыше небоскрёба.

Попил Иван-чаевич чаю у Супер-Карго, и показало оно ему тот небоскрёб на горизонте.

Долго ли, коротко ли шёл Иван-чаевич, а добрался до того небоскрёба, залез к нему на крышу и упёрся в колючую проволоку под напряжением, охрана от ворот косо смотрит - как тут до процессора добраться. Внезапно спускается вертолёт, из него тот помятый мент с офисной стоянки выскакивает, а следом за ним - взвод ОМОНа в масках. Положили они всю охрану, окружили бронированный джип, а юзер внутри закрыл все щитки и не вылазит.

Тут выскакивает пацан-жиган с перегона Таганская-Пролетарская, забрался под джип, пошуровал там, какие-то проводки соединил - и завёлся джип сам собой. Поехал прямо, через бортик крыши перевалил и ухнул вниз с небоскрёба. Спустился Иван-чаевич на лифте, выходит во двор - а там из подушек безопасности и осколков брони юзер с пентиумом подмышкой уже выбрался и ноги делает. Бросился Иван-чаевич за ним в погоню, да юзер слишком привычный оказался, не догнать.

Тут как раз торговец шаурмой из переулка выбегает и бросает под ноги юзеру самую жирную свою продукцию. Поскользулся юзер и грохнул пентиум об асфальт - тот на куски и развалился. А самая главная плата из него вылетела, упала с эстакады и попала прямо на компьютерную свалку. Залился тут Иван-чаевич горькими слезами - как же в компьютерной свалке нужную плату сыскать. Как вдруг вылезает оттуда админ и протягивает нужную плату, а в ней процесор сияет.

Начал Иван-чаевич у процессора ножки отламывать. Отламывает - а царство кощеево вокруг рушится: исчезают поставки, стираются договоры и обнуляются счета. Наконец, сломал последнюю ножку Иван-чаевич, и в главной кащеевой смете не сошлись дебет с кредитом - тут-то оно всё и рухнуло окончательно, а Кащей загремел в читинскую область.

Заходит Иван-чаевич в кащеевы палаты, а навстречу ему Василиса Пре-релизная выбегает и свою трудовую книжку подносит.
Воротились они к себе в офис и работали там счастливо до самой пенсии. И я там был, кока-колу пил, задаток получал, а сервак не подключал, вот и сказке хеппи-энд, кто дослушал - вип-клиент!