anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

далее

А вот Владик... Елизавета с каждым годом все больше приходила к выводу, что сын ей не удался. Некрасивый, неуклюжий, нескладный. Языки не даются. С точными науками - полный завал. Не любит он цифры, видите ли. Да кого интересует, любишь ты их, или нет? Надо - значит, должен учить! С физкультурой - одно мученье. Постоять за себя в дворовой драке - и то не научился. Зато читает все, что только может раздобыть, о рыцарях и пиратах, и мечтает о лаврах Шлимана. Готов часами расспрашивать отца про войну, а тот по пьяной лавочке и рад стараться - таких подвигов себе наворотит, что хватило бы на трех Рокоссовских. А Владька слушает, развесив уши, - вот только в армии его и не хватает, задохлика!
Грезит всеми днями неизвестно о чем, в том числе и на уроках. Живет в каком-то выдуманном мире, за облаками, как будто реальность его не касается. Уж и классная вежливенько так намекает: «Не малахольный ли?» Толкали в политех, и протекция была хорошая - нет, провалился, как ни тянули. Ткнулся в пед, на историю. Закончил, правда, с красным дипломом - а толку? От армии отмазали - Марк с дружками из военкомата неделю кирял. Засунули в школу - ладно, хоть не в сельскую. Естественно, не успел оглянуться, как детки до нервного срыва довели. Ну и куда его, такого? Кое-как пристроили в городской архив. Там ему самое место, среди пыльных стеллажей. Но сколько им там платят, этим архивщикам? Котовьи слезы - не деньги! В общем, человек-ревматизм: и не отрежешь, и все удовольствие от жизни портит. Слава тебе, Господи, хоть семьей не обзавелся...
Это и еще много чего подобного Владик слышал от матери каждый день и всю жизнь. Отец тайком, главным образом, в пику Елизавете, старался утешить своего «гадкого утенка», но в семейных ссорах привычно брал сторону жены. Летта откровенно стыдилась брата и всячески избегала появляться вместе с ним в компании. А Влад не понимал, что плохого в том, чтобы быть самим собой, почему надо непременно быть, как все, и почему мать никогда не верит ему, родному, а верит чужой злющей тетке-училке, и зачем она врет, что любит его, если не верит? А если не любит - зачем произвела на свет?
Елизавета же, привыкшая всю жизнь думать прежде всего о том, как бы выжить, считала недопустимым легкомыслием принимать всерьез свои чувства и желания, и тем более, следовать им. Естественно, сын замкнулся в себе, почти перестал разговаривать с родными, а мать с удовольствием поместила бы его в соответствующее лечебное учреждение, если бы не опасалась за репутацию семьи.
А между тем, мать и сын, в сущности, были похожи. И тот, и другая испытывали страх перед неустойчивой реальностью, тот и другая хотели бы, чтобы вокруг ничего и никогда не менялось. Но если Елизавету этот страх побуждал действовать, расширять и углублять свою нору и тащить в нее все, что попадет на зубы, то Влада он лишь заставлял припадать к земле и закрывать морду лапами, либо - бежать подальше от себе подобных. А поскольку зловредные «ему подобные» обитали везде и набрасывались на него, где бы он ни появлялся, то единственное, что Владу оставалось - прятаться в иллюзорном мире, который он сам себе создал.
Потом Летта вышла замуж и, естественно, не захотела жить со свекровью. В квартире появился Мишенька Гольдберг, а вслед за ним не замедлил появиться маленький Боренька. Пришлось потесниться, и сестра только что открытым текстом не намекала Владу, что неплохо бы ему подыскать невесту с квартирой. Со смертью отца Влад окончательно почувствовал себя в семье инородным телом.
Влад остро сознавал свою нестандартность, непохожесть, равно как и все связанные с этим неудобства, но если бы он согласился стал таким, как все прочие - это был бы уже не он! Он страдал от одиночества, но в то же время ни за что не променял бы свободу на кольцо дружеских рук, в любой момент - из самых лучших побуждений - готовых обернуться кольцом красных флажков: «Хороший малый, но.. Не так живет, не о том думает! Надо бы подсказать, наставить на путь...», - и... «идет охота на волков, идет охота...»! Он был волк-одиночка, долго и безуспешно искавший свою стаю, пока наконец не понял, что стая, в сущности, не нужна ему.
Вот потому-то Вавкин воспринял кончину Елизаветы Владимировны, как жертва судебной ошибки - долгожданную амнистию, ничего не стал требовать у зятя и сестры, и был всем доволен и абсолютно счастлив в своей холостяцкой обители на углу проспекта Победы и Российской.

...Пять больших изолированных комнат, высокие потолки, большой балкон... в общем, с точки зрения нормального цивилизованного человека, квартира, где обитал Вавкин, могла бы стать весьма уютным гнездышком... для того, у кого завалялись за подкладкой лишних ...дцать тысяч на капремонт с перепланировкой, стеклопакеты на окна, «Классен » на пол, «Армстронг » на потолок... ну, и так далее, но первое и главное - на снижение, как минимум, втрое численности проживающих. Но это для цивилизованного и нормального. А для наших людей сойдет и так - не графья!
Длинный коридор, оклеенный дешевыми желтыми обоями в белый цветочек, освещался чахоточной, то и дело перегорающей лампочкой-сорокаватткой (и то, не люстру же хрустальную туда покупать! Кому надо, тот и на ощупь до кухни доберется). Налево - три комнаты, направо - две плюс кухня - узкая, длинная, казавшаяся просторной из-за того, что там ничего не было, кроме плиты, пары колченогих табуреток, мойки и стола - холодильник стоял у каждого свой, в комнате, и посудный шкаф тоже, чтобы у соседа и мысли не возникло покуситься на тяжким трудом заработанную колбасу или чашку. Ровно половину крохотной ванной занимала помоечного вида чугунная емкость, слишком маленькая для наслаждения омовением, слишком большая для засолки огурцов. В микроскопический туалет, где от унитаза даже тараканы разбегались, бешено вращая усами от ужаса, Дарья Федоровна входила не иначе, как пятясь задом, и при этом изрядно смахивала на самосвал, встающий под разгрузку. Во всех местах общего пользования стены были выкрашены в тошнотворный темно-синий цвет с не менее отвратными, напоминавшими полоски плесени, зелеными филенками.

Кроме нашего героя, занимавшего, как уже было сказано, угловую комнату с огромным балконом, при взгляде с другой стороны улицы навевавшим воспоминания о Версале и Петергофе, в коммуналке обитали еще четыре ответственных квартиросъемщика.
В комнатке рядом с кухней жила упомянутая выше Дарья Федоровна Нехлебова, внушительного вида старуха - точь-в-точь Спасская башня что ростом, что фигурой, в неизменной черной юбке и накинутом на плечи цветастом платке, старшая по подъезду, главный кайфолом местных тинейджеров, норовивших потусоваться на чердаке, и постоянный ночной кошмар начальника ЖЭКа, которого сия почтенная дама считала ответственным за все, что хоть сколько-нибудь мешало ей жить, - от сосулек на крыше до котов в подвале включительно. Сын-бизнесмен купил ей комнату (на ее же, вырученные за дом в Кундравах, деньги) и на этом счел свой сыновний долг выполненным. Чисто по-человечески его вполне можно было понять и простить, ибо месяц постоянного общения с этой доброй и богобоязненной женщиной самому Боддхисатве гарантировал если не место на Градском , то, как минимум, койку в АМЗ-овской больнице .
В соседней с Дарьей Федоровной комнате проживала медсестра из больницы скорой помощи Татьяна Петровна Мусина с четырнадцатилетней дочерью Ирой. Эту миниатюрную, интеллигентного вида блондинку лет сорока пяти, с короткой стрижкой и усталыми глазами соседи видели редко: Татьяна Петровна работала в отделении травматологии на полторы ставки, да плюс к тому - вечно кого-то подменяла, так что Ира, смешливая быстроглазая девчонка с русой косичкой, по большей части была предоставлена самой себе.
Родила ее Татьяна Петровна «для себя» - честно говоря, не потому, что очень любила детей, а просто «возраст подошел», «врач сказал: надо родить», «чтоб одной не быть под старость» - в общем, «чтоб все было по-людски». Ничего хорошего, как оно чаще всего и бывает, из этого не получилось: из крохотного существа, не дававшего Татьяне Петровне спать и то и дело мочившего пеленки, вырос совершенно чужой ей человек, которого она не могла понять, и который не мог или не хотел (конечно же, не хотел!) приноровиться к ее желаниям и потребностям.
Этот человек упорно не желал осваивать роль «маминой опоры в старости», предпочитая дискотеку генеральной уборке, болтовню с подружками практическим занятиям по приготовлению борща и крутой боевик мексиканскому «сереву». Все это было только естественно, но Татьяну Петровну бесило - она-то ведь, заводя ребенка, представляла его себе совсем не таким!
Тем не менее, этот чужой человек имел все права на жилплощадь, и Татьяна Петровна была по закону обязана его одевать и кормить - а это влетало в копеечку! Когда же несчастная женщина в пылу очередной ссоры принималась перечислять, что она для Иры сделала и чем ради нее пожертвовала, у той наготове всегда был циничный, но отнюдь не лишенный логики ответ: «Тебя, мамочка, в роддом за шиворот не тащили!» При всем при этом, что самое обидное, правила приличия обязывали этих двух, в лучшем случае, равнодушных друг к другу людей в присутствии посторонних делать вид, будто их связывают самые что ни на есть сердечные отношения.
Tags: Экстрасекс, писанина
Subscribe

  • вчерась-позавчерась...

    Ловила погоду на Шершнях. В субботу еще и воду вырубили - ладно хоть не так надолго, как я опасалась. В субботу приезжаю - водохранилище все зеленое.…

  • Заехала на работу...

    ...спасла цветы: теперьвсе наши в отпуске, поливать их некому, пришлось эвакуировать на третий этаж в коридор, на подоконник, там уборщицы, надеюсь,…

  • Вовремя успела...

    ...смыться с Шершней - собирается гроза! Позагорала на бесплатном пляже. Купаться непотребпозор запретил - а я все равно искупалась, и тем показала…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments