anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

дальше

***
Далее всё пошло по накатанной колее. В назначенный день Евгений расписался с Гертрудой и переехал к Разуваевым.
Вскоре умерла бабка, и Сара Абрамовна наконец-то осталась одна в комнате – сама себе хозяйка.
Но ей-то хотелось большего! Она-то рассчитывала, что Разуваевы, поднатужившись и поскребя по сусекам, обеспечат любимую дочку и дорогого зятя кооперативной однокомнатной, пусть и не в лучшем районе. Каковую, присовокупив к ней Сарину комнату – пусть и не ахти какую, но, считай, в центре! – можно будет поменять на двухкомнатную. Которая была бы записана на Сару Абрамовну – уж этого-то она бы от сына добилась, не мытьем, так катаньем! Записанная на ее имя квартира, отдельная – уж конечно, не проходная! – комната, послушный сын, невестка, которой можно при случае покомандовать, тихая, почтенная старость – это ли не достойная награда за все, что пришлось пережить Саре Абрамовне, нет – Заре Арменовне (поскольку именно так она собиралась представляться будущим соседям)?
Однако судьбе в лице супругов Разуваевых не было никакого дела до Сариного плана. Никакой квартиры они молодым покупать не стали, а просто, когда удачно подвернулось наследство в виде симпатичного домика в Ромашкове, обменяли этот дом и свою двушку на трехкомнатную возле ВДНХ. И места для Сары в этой квартире, естественно, не предусматривалось. Сара втихаря рвала и метала, но поделать, конечно, ничего не могла.
Время шло. Евгений по-прежнему работал в институте Габричевского – правда, уже не в режимной лаборатории. С наукой у него, что называется, не сложился роман: двигали Кочаряна, пока возвышалась у него за спиной колоссальная фигура Лантауэра, и пока были в силе друзья Лантауэра. А потом – всё, дорогой. Баста. Хорошо еще, кандидатом успел стать. Зато администратор-хозяйственник из Кочаряна получился хоть куда – дедушкины гены сыграли.
Со стороны казалось, что жизнь Евгения Рубеновича не оставляет желать ничего лучшего: здоров, красив – весь в отца, куда только подевалась юношеская нескладность! -; образован, при солидной и хлебной должности, жена – товаровед, квартира отдельная – трехкомнатная на четверых… потом – на троих… и, наконец, на двоих.
Когда в шестьдесят восьмом умерла Елена Степановна, у Сары Абрамовны снова проснулась надежда. Придя навестить сына, она прозрачно намекнула ему, что неплохо бы поменять их трехкомнатную плюс ее комнату на четырехкомнатную: она, Сара, не вечна, а комната после ее смерти отойдет государству, поскольку прописать в нее некого, – при этих словах Сара укоризненно посмотрела на невестку, которая так и не удосужилась подарить мужу наследника. Тут Гертруда, по своему обыкновению, принялась кричать, что Сара вмешивается в ее личную жизнь, что она, Гертруда, тут не виновата, а виновата Гертрудина мамаша, не тем будь помянута, из-за которой Гертруда смогла выйти замуж, только когда ей уже поздно было рожать… Разразился скандал, Сара Абрамовна ушла, хлопнув дверью, - но дело было сделано. Гертруда, как ни была глупа, но случая прибрать что-либо к рукам еще ни разу не упустила. Поэтому когда свекровь снова завела речь о том, что надо бы съехаться, Гертруда сделав самую равнодушную и глупую физиономию, пожала пухлыми плечами и сказала: «А почему бы и нет?»
Обменялись, доплатили – сьехались. Четырехкомнатная нашлась в старом доме в Большом Козихинском. Третий этаж, балкон, до метро рукой подать. Двор зеленый, с беседкой. Соседи приличные. Всем хороша квартира. Вот только записана оказалась под шумок на Гертрудино имя!
Стали жить. От рассвета до скандала, от обеденного скандала до вечернего: «Дура! – Мартышка! – Торгашка! – Ведьма столетняя! – Я жизнь прожила, мне лучше знать! – Закрой рот! Это моя квартира! – Ну и что, а я тоже в ордер вписана! Имею полное право высказаться! – Да скажи ты ей, Женя! – Нет, Женя, лучше ты ей скажи!» Дело известное: двум медведицам в одной берлоге не спится. И что тут делать? Опять разъехаться? Ну - нет, Гертруда ни за что не согласится: как это так - законно добытый кусок жилплощади из рук выпустить! И ничего Евгений Рубенович с двумя осатанелыми бабами не мог поделать – просто старался уходить из дома как можно раньше и появляться как можно позднее. То собрание, то совещание, то у коллеги день рожденья…
И закручивались где только можно и с кем только можно – лишь бы подальше от бдительных глаз жены и матери – мимолетные, ни к чему не обязывающие романчики. Тихие, тайные, а главное, кончавшиеся, ко всеобщему удовольствию, без видимых последствий. А посему на романчики эти смотрели сквозь пальцы – до поры до времени.
В начале семьдесят второго Сара Абрамовна наконец-то обрела вечный покой. Перед смертью шептала: «Женя, Рубен, простите! Я хотела как лучше!»
Теперь Евгения с постылой Гертрудой ничто не связывало. Они развелись через три месяца после похорон – мирно, без скандала. «Не сошлись характерами». Евгению при размене досталась двушка на Грузинском валу, Гертруде – такая же двушка возле Кузнецкого моста. Евгений с удовольствием оставил жене финскую стенку, телевизор и два ковра – лишь бы на заветный секретер не посягала.
Стал жить холостяком. Дом, работа, изредка – кино или ресторан. И при любой возможности – Музыкальный. Бархатный барьер ложи, сверкающая люстра, скрипки пробуют голоса, гаснет свет, аплодисменты, поднимается занавес… И в программке первой строчкой – Далила, или Кармен, или Розалинда – Н. Г. Лантауэр. Заслуженная… Народная… Лауреат… Любимая, родная… Навсегда для него утраченная.
А потом – долгий путь по вечерней Москве, и каждый раз ноги сами несут знакомой дорогой на Смоленскую – дурак старый, что тебе там делать! И наутро, со злости, что она вчера не взглянула на тебя, выходя из служебного подъезда (красивая, стройная, с колдовскими зелеными глазищами, будто и не было всех этих дурацких лет! И вокруг по-прежнему – батальон шикарных военных…). Да, только с отчаяния и тоски – очередной флирт с очередной рыженькой лаборанточкой или менеесочкой, с которой и поговорить-то не о чем, и которой не ты нужен, а квартира, и которая на Наталию похожа, как муть «плодововыгодная» – на массандровский марочный портвейн. За неимением гербовой пишем на туалетной…
А потом была Катька Сытых, с воплями и заявлением. И – в загс, как к венерологу в кабинет…
***
На полпути к дому Евгений Рубенович подумал, что, прежде чем ждать сантехника, неплохо бы выяснить, собирается ли вообще этот сантехник сегодня нанести тебе визит. Ведь сколько раз уже бывало: сидишь дома весь день, как собака на цепи, проклянешь всё на свете, - а потом оказывается, что этот алкаш вообще ни сном ни духом не слышал ни о каком вызове! А диспетчер делает круглые глаза и уверяет, будто ей вообще никто не звонил.
Ну, если и сейчас так… Впрочем, так даже лучше – судьбоносный визит перенесется на завтра, а значит, можно будет пойти снова на работу, а оттуда – сразу в театр. И до позднего вечера не видеть Катьки!
Однако на этот раз диспетчер – грузная тетка в цветастой кофте – выдала Евгению Рубеновичу нечто совершенно несуразное: сантехник якобы приходил к Кочарянам сразу после обеда, но в квартиру его не впустили, сказали, что никого не вызывали, и что, если работяга не перестанет стучать, вызовут милицию. Сказано это было визгливым, как электродрель, бабьим голосом, через закрытую дверь. «Я же ей сказал утром! Еще два раза повторил!» - только и мог вымолвить пораженный непроходимой Катькиной тупостью Евгений Рубенович. Сантехник только покачал головой – видно, даже в его богатом лексиконе не нашлось для Катьки достаточно крепкого слова. Но, получив на бутылку, согласился прийти на другой день с утра.
Разозленный и сконфуженный Евгений Рубенович отправился домой с твердым намерением высказать Катюхе всё, что он о ней думает. Жара и злость окончательно вывели его из равновесия, и даже мысль о театре, где он увидит Наталию, не успокаивала.
Он почти взбежал по лестнице, с силой надавил на кнопку звонка. Подождал. Никакого ответа. Позвонил еще. Тишина. Черт, да куда эта Катька ускакала? Он спустился на пролет ниже, к почтовым ящикам, и, положив портфель на подоконник, принялся шарить по всем отделениям в поисках ключа. Нашел – на самом дне, как всегда бывает в подобных случаях. Поднялся, чертыхаясь, к своей двери, всадил ключ в замочную скважину, провернул. Вошел. Огляделся. В гостиной – никого. Дверь в спальню закрыта. Оттуда слышалась какая-то возня.
Что за черт?! Уж не залез ли кто в квартиру, подобрав ключ? Кочарян рывком распахнул дверь – и замер на пороге.
Заветный ящик секретера, ключ от которого Евгений Рубенович всегда носил с собой, был не просто вскрыт – от него «с мясом» отодрали фасадную доску! Орудие варварства – здоровенная отвертка – валялось тут же, на ковре, рядом с небрежно разбросанными отцовскими пятью шашками. Шестую шашку – черкесскую, в красивых ножнах с серебряной насечкой – держала, наполовину вытащив из ножен, полуодетая Катька, забравшаяся с ногами на разобранную кровать, - любовалась, цену прикидывала, нахалка! А возле кровати стоял на коленях кто-то плотный, с песочного цвета волосами, торчащими во все стороны, в милицейской форме, и вертел в руках отцовский наградной маузер.
Услышав скрип двери, Катька вскинула голову - и встретила горящий яростью взгляд мужа. Милиционер тоже обернулся – но слишком резко, не рассчитал, и неуклюже шлепнулся на толстый, как у барсука, зад, да так и остался сидеть.
Нет, Евгений Рубенович с самого начала не ожидал от Катьки лебединой верности. В конце концов, она не за него выходила – за квартиру и прописку. И что подставила она его, тоже, можно сказать, он сам виноват: не кинулся бы на помощь – хряпнулась бы со стола Катька, наставила бы здоровенных синяков, и никакой статьи, а всего-то несчастный случай, - ну да, мамаша ее всё равно бы чего-нибудь придумала. Ладно: внедрилась в дом – живи. Ешь, пей, валяйся на диване. Ничего, он тоже на Гертруде женился, потому что маме квартира нужна была.
Но – зачем же так! У него было такое чувство, будто его, живого, выпотрошили, как этот ящик, разъяли на части и выставили в стеклянной витрине – глядите, граждане!
- Жень, ну ты чево, в самом деле? Уж и посмотреть нельзя?..
- Посмотреть?!!! – Ненависть взорвалась в нем, как осколочный снаряд, вдребезги разнося здравый смысл и законопослушание. Он нагнулся, схватил шашку, лежавшую ближе всех и рванул ее из ножен, с детским восторгом ощущая тугую плавность клинка. («Наконец-то!» – мельком подумалось ему. Отец ни разу, сколько Женька ни просил, не дал ему по-настоящему поиграть в Чапаева!) Катька истошно завизжала, сползла с кровати и быстро, на четвереньках, побежала из комнаты. Кочарян, не помня себя от ярости, с криком: «Вон сейчас же из моего дома!» бросился за ней. Мент догадался подставить ему ногу. Евгений Рубенович упал, больно ударившись головой о порог, в глазах у него потемнело, горячая волна затопила мозг. Дальше не было ничего…
- Катька, всё, я пошел!
- Куда?! А как же…
- Нет уж, на фиг! Сама разбирайся, как хочешь! Да скорую вызывай, дура дубовая!..
***
…Три недели подряд не видя Микроба в ложе, Наталия стала не на шутку тревожиться. Спросила у кассирш и гардеробщиц, с которыми Евгений Рубенович часто беседовал о том, о сем, - оказалось, что те сами удивлены отсутствием завсегдатая, который, насколько они помнят, ни о каком отпуске или командировке не упоминал. Позвонила по старому телефону, который когда-то узнавала через справочную – оказалось, что никаких Кочарянов и никаких Цукеров там давным-давно нет, и куда подевались – Бог их знает. Прошла еще неделя – Микроб не показывался. Тогда Наталия, не видя иного выхода, решилась прибегнуть к помощи старого приятеля, полковника Пинчука. Уже собралась позвонить ему, придя со спектакля, но Пинчук позвонил сам.
И сообщил, - так, в порядке ничего не значащего трепа между дежурными восторгами – что Натальин «муж в отставке» лежит в больнице с инсультом.
-Да ты что?! Кто тебе сказал?!
-А вот это, извини, не телефонный разговор.
-Приезжай! Я жду!!
***
Напившись чаю и выкушав рюмочку коньяку, Пинчук рассказал, что не так давно, недели две назад, явилась в антикварный магазин на Малой Никитской баба, молодая, рыжая, одетая вроде бы и неплохо, недешево, но безо всякого вкуса, сразу видно – вчерашнее сельпо. Вошла, вперлась прямо в директорский кабинет и вытащила из болоньевой мятой сумки здоровенный пистолет… Простая баба – как три копейки! Директор сперва, натурально, сделал хенде хох, как заводной зайчик-барабанщик – думал, она грабить его пришла. А баба говорит: я слышала («Слышала она, видите ли! Представляешь, Наталия? Ну, цирк!»), мол, вы тут старье всякое покупаете, так не возьмете ли эту железяку? Ну, директор слегка очухался, понял, что никто на его сейф не покушается, взял вещицу и давай разглядывать. Поглядел-поглядел, да и говорит бабе: мол, вещь старая, но ведь не семнадцатый век! Двести рублей дам - но не более. Видит, жук старый, что баба в предмете не разбирается... Она согласилась. Отдала пистоль, ушла. А директор пистоль прибрал. И позвонил. Куда надо позвонил.
Пинчук, конечно же, сразу же в магазин примчался, маузер посмотрел - вещь роскошная. Настоящая. И, видно, что в хороших руках была... Квитанцию смотрит - принято от гражданки Кочарян. Фамилия знакомая!
А на кобуре табличка: товарищу Рубену Кочаряну, командиру эскадрона, от командования такой-то кавдивизии за мужество и храбрость и всё такое…
- Дяди Рубена маузер!
- Ну, я так и понял… - Пинчук подавил зевок и вытер платком блестящую потную лысину. – Говорю директору: звони этой бабе, скажи – беру, пускай за деньгами приходит. Я подожду. Позвонили. Она пришла. Спрашиваю ее, эту рыжую, откуда, мол, такое чудо взялось?
Мужу, говорит, в наследство досталось. Его удар, говорит, недавно хватил, лекарства нужны, уход, а я женщина бедная... У меня, говорит, еще и сабли есть... А как, говорю, зовут вашего мужа, гражданка? Кочарян Евгений Рубенович.
-Женька! – вырвалось у Наталии.
- Ну да, Женька.
Полковник еще долго говорил про то, как разузнавали о Евгении всю подноготную, и выяснилось, что Катька Евгению и в самом деле законная жена, правда, ставшая таковой несколько подозрительным образом, что с Гертрудой («Ах, вот как, значит, звали ту толстуху!») Евгений развелся сразу же после смерти матери…
- Да, Серега, черт бы тебя побрал! Ты мне скажи, наконец, его адрес, где он лежит, и в какой палате!..
Tags: Микроб и Сильва, писанина
Subscribe

  • стишня

    Заброшка В старом доме пустота – Разве только мышь да тени, Да сухая мухота. Рассыхаются ступени. И давно уже летят Мимо жизненные штормы. Тени…

  • стишня

    Подёнка-вальс Нам не нужны ни еда, ни постель. Полупрозрачны и тонки, Всюду летим, как шальная метель, Сестры и братья – поденки. Тяжести нет в…

  • ха-ха-ха, хи-хи-хи, Дельвиг пишет стихи...

    Nocturno Ветер. Вечер. Сумрак. Муть. Свет мутирует во тьму. Быль перетекает в небыль. Месяц взобрался на небо – И висит как идиот. ЦУПу ветхий…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments