anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

далее

Он догнал мать уже на улице – она, не разбирая дороги, прямо как была, в халате, тапках и фартуке, бежала к трамвайной остановке, растрепанная, с заплаканным лицом. Он схватил ее за руку: «Мама, ты куда? Пошли домой!» Она глянула на него, будто не узнавая, потом заговорила торопливо и полубессвязно, даже не понижая голоса, - про его развод с Наталией (который она считала уже делом решенным), про то, как она найдет ему жену с квартирой – непременно найдет! – про то, чем Женька ей обязан, про отца – какой он молодец, что убил Дерюгу…
- Мама, перестань сейчас же! На нас люди смотрят! – вынужден был прикрикнуть он.
Поймал такси – ладно, деньги были с собой! – и чуть ли не силой затолкал мать в салон. Поехали на Спиридоновку. Евгений обнимал мать, утешал, жалел, соглашался с ней – лишь бы молчала. А сам с раздражением думал: «Ну, на кой было этот скандал устраивать? Жили бы мы себе и жили, как живется. И я, и Наталия. Ну, изменяет… Можно подумать, я не знал! Но маме-то на кой было влезать? Маме она, можно подумать, изменяет! Квартиру ей захотелось, понимаете ли! А чего мне хочется – ей плевать. Ну, правильно: разменять Натальину квартиру, а то, что получим, на маму записать… Чтобы она мной всю оставшуюся жизнь командовала и заботами своими попрекала…»
Когда приехали, и мать с горем пополам смогла рассказать, что произошло, на Евгения накинулись дед с бабкой: почему плохо глядел за женой? Почему позволял? И мать, как клещ, вцепилась, требовала, чтобы он не ездил больше к Наталии. Встала, растопырив руки, перед дверью, зареванная, расхристанная: «Не пущу к ней, ведьме, хоть стреляй!» И слушать ничего не хотели. Евгений тоже разозлился, на всех троих наорал, наговорил гадостей. Битых три часа выясняли отношения: кто, чем и кому обязан. Наконец, когда уже стемнело, выдохлись, расползлись по углам, махнули рукой: «Делай, как знаешь!» И Евгений помчался на Смоленскую, мириться с Наталией.
Первое, что Евгений увидел, войдя в квартиру, был собранный и перетянутый ремнями чемодан. Его чемодан, с которым он в студенческие годы ездил с Наталией в Евпаторию и Анапу. Он понял всё. Хотел взять чемодан и тихо уйти, безо всяких объяснений. Но тут Наталия, в том же пеньюаре, но уже причесанная, вышла из спальни. Она казалась совершенно спокойной, но Евгений заметил легкую красноту возле глаз. Наталия плакала! Значит, она его любит… Может быть, удастся…?
- Наталия…
- Микробик…
- Что, уже решила? – он указал взглядом на чемодан.
- Решила? – она приподняла брови. – По-моему, это ты решил. Когда помчался, как пес на поводке, за своей истеричной мамашей. Она превосходно разыграла эту комедию, браво! Хоть в водевиль вставляй!
- Наталия… Ну, так нельзя… ты ведь тут тоже виновата…
- В чем? – она опять состроила удивленную гримаску, но теперь к наигранному удивлению примешивалась самая настоящая, хоть пока еще сдержанная, тихо клокочущая, ярость. – В чем виновата? Что не хочу и не могу жить, как твоя мамаша и ей подобные? Тебе, Микробище, с самого начала было известно, что такое наш брак, и как я к тебе отношусь…
- И – как же?
- Как к другу, - снисходительно объяснила Наталия. – Ты знаешь: я никакого домостроя не признаю. Я вышла за тебя, чтобы освободиться, вот и всё. Ты оказал мне дружескую услугу, и я это ценю. Но это не значит, что я буду стоять на задних лапках перед твоими родственниками! – Она прищурилась, вся подобралась, как кошка, готовая к прыжку. – Заруби себе, Микробик, на своем длинном носу: я – не рабыня, не домработница и не племенная корова! Я буду жить так, как хочу, и с кем хочу, и не стану отчитываться никому! И кому-кому, а тебе-то грех жаловаться: в институт подтолкнули, в аспирантуру пропихнули, в квартире прописали…
- Да ты что думаешь?! – ощетинился Евгений, - что я… Ради квартиры?! Ради твоего папы?! – И тихо-тихо сказал, глядя в пол перед собой: «Я тебя люблю, Наталия. И всегда любил. С тех пор, как увидел в первый раз».
- Любишь… - Задумчиво протянула она, будто взвешивая это слово. – Однако же мамашу свою любишь больше! За ней побежал галопом, а когда она тут меня поливала – стоял, как истукан, ни слова, ни полслова! Ты что, одернуть ее не мог?
- Ну… Наталия… - смущенно забормотал он. - Ты же понимаешь: она – моя мать… Тут совсем другое…
- И, тем не менее, выбор сделан. И пока тут будешь ты – тут будет она. А значит, если я хочу жить спокойно, без скандалов… - она указала пальцем на чемодан.
Евгений так же молча кивнул. Всё понятно. Так и должно было быть. Такие, как Наталия, не для таких, как он. Скажи спасибо, что хоть немного счастья досталось.
- Здесь всё твое, можешь не проверять… Впрочем, я могла и упустить что-то из виду…
- Да нет, ничего… Постой, - он вдруг вспомнил: коллекция! Папина коллекция! – Наталия! Папины сабли… В секретере… помнишь? Они целы?
- А куда ж они денутся? Бери.
Они вдвоем долго возились со сломанным механизмом, но всё было бесполезно. Наконец Наталии надоело. Она решительно принялась выкидывать из секретера всякую ерунду – письма, тетради, пыльные чернильницы…
-Забирай всё вместе, черт с тобой! Иди, лови машину!
-Наталия! – он нерешительно обернулся, уже держась за дверную ручку. – Наталия! Скажи… Тогда, в сорок пятом, в «Метрополе» - помнишь? Когда ты с Пинчуком познакомилась? Ведь это папа был!
-А ты только сейчас понял?..
***
Шамело-Дельвинь Евгений, конечно, тоже забрал, в чемодан засунул среди рубашек.
Когда секретер водворили в комнату на Спиридоновке, то обнаружили в одном из ящиков толстую пачку денег – видно, Наталия сунула, пока Евгений ловил грузовик. Он хотел было отнести деньги назад, но мать не дала: с паршивой овцы хоть шерсти клок, а деньги понадобятся!
Опять все четверо теснились в маленькой комнатке на первом этаже. Евгений развелся с Наталией – быстро, буднично, будто в магазин сходил – и выписался из квартиры на Смоленской. Но Наталию-то из сердца как выпишешь? «Много женщин есть на свете – но одну дано нам встретить…»
Так пела Наталия-Сильва, устремляя заученный влюбленный взгляд на Эдвина, первого тенора, красавца-брюнета с точеным профилем и старательно подкрученными усиками – не поймешь, то ли своими, то ли приклеенными. А потом Наталия выходила из служебного подъезда, веселая, красивая, окруженная поклонниками, а за ней тащился Пинчук, нагруженный охапкой букетов; увидев в толпе Евгения, майор всегда победоносно подмигивал: мол, что – съел? Но Евгений должен был видеть ее – хотя бы издали видеть!
Но однажды – спустя месяцев восемь после развода – Пинчук поймал Евгения на выходе из театра. Руки не протянул – знал, что Евгений свою не подаст. Просто подмигнул этак, и поманил за собой: пройдемте, мол, гражданин, - а сам усмехается. У Евгения, конечно, первая мысль – про арест, про мать и деда с бабкой: что с ними будет и как их хотя бы известить. Ну, и про Шамело-Дельвинь, разумеется. Но - нет, вроде «сотрудников в штатском» вокруг не видно, никто ему руки крутить не собирается, а Пинчук подошел вплотную и говорит тихо: «Да пошли, не бойся – нужен ты нам сто лет! Просто увидишь кое-что интересное!» Ну что ж, пошли…
Наталия вышла из служебного подъезда. Но охапку цветов за ней следом тащил какой-то молодой невзрачный офицер - то ли старлей, то ли капитан. А под руку с Наталией гордо шествовал, глядя прямо перед собой и будто никого не замечая… Феликс Маркович! Поседевший, полысевший – но всё еще бравый. Та же поджарая, как у добермана, фигура, те же непроницаемые, алюминиевые глаза…
-Ну, что, Женька? Руку, товарищ по несчастью!
- А у вас несчастье, товарищ майор? – холодно осведомился Евгений. – Что ж, мои соболезнования.
Повернулся и пошел домой.
***
…Пять минут до начала спектакля. Наталия оглядывает зал через дырочку в занавесе. Народу полно. Прекрасно. Такой-то здесь… И Сякая-то… И Разэтакие всем семейством… И Феликс – в первой ложе бенуара, как всегда. Опять будет потом до трех ночи расхаживать по квартире, как лев по клетке, курить одну за одной, зубами скрипеть – чертов ревнивец!
Сейчас еще жить можно, а когда он, овдовев и выждав положенный срок траура, вынырнул, как черт из болота, и принялся ходить за нею хвостом и зыркать своими глазищами, распугивая поклонников. (Сергей чуть ли не первым тогда дернул «огородами к Котовскому», трус! Впрочем, он и так бы ушел – уже понимал, что не видать ему прописки в Лантауэровских восьми комнатах). Да еще и мораль читать принялся «по праву старого семейного друга» - туши свет! Она думала – так и утащит после спектакля на Лубянку, в застенок…
Однажды в антракте – шел концерт по случаю наступающего 1955 года - он вломился без стука к ней в гримерку, где она тихо-мирно с поклонниками любезничала, выгнал всех - и понес: и шалава-то она, и всех перепробовала, и знал бы ее отец, и то, и сё… А потом и бухнул, как булыжник в колодец: иди за меня – и всё у тебя будет, а вздумаешь глазками стрелять – я тебя..!
Выхватила тогда Наталия финку-выкидуху с тигриной мордой на рукоятке, Пинчуков подарок, вещдок муровский от безнадежно зависшего дела, по которому все сроки давности прошли, приставила себе к шее, где артерия: мол, живу, как хочу, вы меня на базаре не покупали, а что-нибудь сделать вздумаете - живая не дамся, не надейтесь! Кнопку нажать – одна секунда.
И так на Феликса глянула, что понял генерал-майор: нажмет она кнопку. А он, Феликс, останется в гримерке один на один с ее трупом. И отдувайся потом… Свидетелей куча. Положим, экспертиза покажет всё, что нужно – но ведь не повесишь же акт экспертизы себе на грудь вместо ордена. И на всяк роток не накинешь платок… Хотел ведь как лучше, ведь дочь старого друга, душа болит за девчонку – и вот… Ну как с ней еще…? Хлопнул дверью генерал, чертыхнулся сквозь зубы и вышел.
Но – тянуло его к ней. Как на аркане тащили. Ничего с собой поделать не мог. После спектакля опять пришел. И давай допытываться, чем это он, Феликс, Наталию не устраивает – и генерал, и квартира есть, и деньги, и свободен – не то, что некоторые (не будем показывать пальцем)… А Наталия за руку его взяла, подвела к зеркалу и говорит: «Посмотрите на себя, товарищ генерал».
- Что? – ощетинился Феликс. – Стар для тебя? А как же Такой-то и Сякой-то? Ведь ровесники мне будут, а то и постарше!
Да не в старости дело, Феликс Маркович. И вы, кстати, мужчина хоть куда. Но ведь от вашей физиономии не то что женщина, а собака бездомная – и та шарахнется! Вам же прямая дорога на Микояновский комбинат: как глянете – никакого морозильника не надо! Любите меня, говорите? Так когда любят – не угрожают. И разговаривают не так. И вообще: нормальные люди так с женщинами не разговаривают.
А он: другие любили, и безо всяких церемоний, а ты почему не желаешь?
Так если другие, дорогой вы мой, вам такие штучки спускали – значит, наверняка, любили не вас. А погоны ваши многозвездные, да петлицы, да мужей своих, которых вы одним росчерком пера могли вытащить из ада. А вас, Феликс Маркович, нормальная женщина может только ненавидеть и бояться.
Он свое гнет: ты подумай, тебе, мол, не кто-нибудь, а генерал жениться предлагает, а ты еще что-то воображаешь о себе.
«Ну, и что, что генерал? – улыбается она. - В любви, знаете ли, как в бане, ни генералов, ни рядовых». А сама внутри вся дрожит: здоровенный осетр клюнул, как бы из лодки не выдернул!
А он смотрит на нее, усами шевелит – не то сердится, не то удивляется. Ну, конечно, с ним, наверное, еще никто так не разговаривал. Говорит: не пойму, мол, я тебя, Наталия. Чего же тебе, в конце концов, надо? И кого надо?
Свободы. Чтобы никто не указывал, как жить. И того, кто бы ее, Наталию любил, а не постель ее, не славу и не квартиру. Которого Наталия интересовала бы как личность, а не как механизм для стирки, готовки и производства детей. «Я, - Наталия говорит, - лучшего друга от себя прогнала, потому что его мамаша-истеричка воспитывать меня начала, а он маменькиным сынком оказался. И другого прогнала, потому что начал приставать: когда мы поженимся, да когда ты меня пропишешь…»
Не надо гоняться за Наталией, не надо принуждать и угрожать, не надо слежку-подслушку устраивать, и кавалеров-меломанов из гримерки распугивать не надо – иначе как театр план будет выполнять? От всего этого у Наталии только одно желание: рога надоедливому наставить. И уж она найдет, как. И тогда все равно, с кем – лишь бы наставить и тем проучить крепостника и тирана.
Смотри на Наталию как на равную, уважай ее свободу, веди себя с Наталией культурно, по-человечески, а не как турецкий султан – и она никуда от тебя убегать не станет. Не от чего будет бежать. Поняли, дорогой Феликс Маркович?
Объяснила ему всё это Наталия – тихо, спокойно, без крика, но – твердо, и глаз не опуская.
Ушел генерал. Но дверью на этот раз хлопать не стал.
Месяц его не было. Ни слуху, ни духу.
Потом явился. Похудел, побледнел, под глазами круги. И в глазах подо льдом что-то живое затеплилось, наконец. Предложение пришел делать. С тортом и розовым букетом. Расписались. Он свою квартиру на Цветном сыну оставил, а сам перебрался к Наталии на Смоленку. Выводила Наталия осетра и под жабры на берег выволокла!
Спросил, что ей подарить на свадьбу – она ничего не попросила. Только котенка, рыжего, полосатого. Так он двух притащил – пушистые, сибиряки. Назвали, как папиных – Максом и Матильдой.
И вот живет Наталия с ним второй год – и ничего. Никаких скандалов. Ревнует Феликс, конечно, – но держит себя в руках. И она ему повода без особой нужды старается не подавать. Но выкидуха у Наталии до сих пор всегда с собой, в кармашке…
…Ну вот, все расселись. Сейчас погаснет свет. Пора за кулисы. Что-то Микроба не видно… Нет, вот он – в ложе, напротив Феликса. А кто это с ним? И так нежно за руки держатся! Мон дьё, что за деревенщина! Что лицо, что фигура – застрелиться на месте! И он с нею нежничает? Похоже, это и есть пресловутая «невеста с квартирой», которую Сара Абрамовна всё грозилась найти. На таких женятся исключительно ради квартиры. И Женька, по всей видимости, скоро женится. Если уже не женился. А говорил – люблю, с первой встречи… Понятно, что на этой – ради квартиры. Но все равно – обидно. До слез обидно. Но плакать нельзя. Можно только петь.
«Помнишь ли ты, как счастье нам улыбалось?» Помнишь, по глазам вижу, что помнишь – но куда ж тебе против мамочки! «Траля-ляля-ляля-ля, всё так ясно! Траля-ляля-ляля-ля, что ж, прекрасно!»…
В этот раз, седьмого марта пятьдесят шестого, Наталия Лантауэр в роли Сильвы была хороша как никогда.
***
А в середине мая Евгения Сергеевича… Впрочем, нет: тогда он уже не был Сергеевичем. И Цукером не был. А был снова Евгением Рубеновичем Кочаряном. Сбросил с себя «геройское» отчество и дедушкину фамилию, как грязный маскхалат. Будто вылез на свет из душного пыльного погреба. И теперь уже мать, когда он пришел из загса с новыми документами, погладила его по голове, как маленького, и сказала, совсем как дед в тридцать девятом: «Идише копф!» «Да что она думает? – хотел было сказать Евгений, - что я просто потому, что…?! Что я просто примазаться хочу?» Но ничего не сказал - махнул рукой.
Все равно не поймет. И явись сейчас отец – такой, как есть, то есть, каким Евгений его запомнил: исхудавший, седой, в вылинявшей гимнастерке – вряд ли мать узнает его. Такой Рубен ей не нужен. А нужен тот, что на склеенной карточке в рамочке: бравый, веселый, с черными лихими усами, в сдвинутом на ухо шлеме, гордо восседающий на броне танка, поглаживая горячий ствол, будто холку любимого коня. Чтобы повесить карточку на стенку и всем показывать: вот какой, мол, у нас был муж и отец! Командир полка! И справку показывать, где черным по белому: реабилитирован посмертно! Не виноват! И мы не виноваты! А раз не виноваты – извольте нас вознаградить за наши страдания! Зара Кочарян, может быть, и приняла бы нынешнего Рубена - но не Сара Цукер. И можно ли Сару Цукер за это осуждать!
И теперь, став Кочаряном, Евгений готовился стать супругом Гертруды Разуваевой (от одного имечка впору стреляться не доходя до загса!). Рыжа была Гертруда – то бишь, «Героиня труда». Толста. Конопата. Низкоросла – ножки, как у перекормленной таксы, как с женихом целоваться – так лестницу надо приставлять. Нос курносый, как у мопса, волосы как кирпичной пылью пересыпаны, глазки с копейку, да и те жиром заплыли. В общем – красавица. И умом отличалась незаурядным – насчет поесть и поспать. Зато товароведом работала на продуктовой базе.
Мамаша Гертруды, Елена Степановна, заведовала столовой, а папаша, Иван Семенович, был директором магазина. Обыкновенная рабочая столовка и обыкновенный районный промтоварный магазин. Но – всё-таки. А на большее замахиваться Цукерам было не по чину. А главное - квартира была у Разуваевых. Отдельная. Двухкомнатная на троих. В Спиридоновском переулке.
Познакомила Евгения с Гертрудой Рахиль Ароновна – завстоловой сама одевалась и дочку одевала исключительно у нее.
Перед этим мать и бабушка (деда к тому времени уже полгода как не было в живых) долго уговаривали Евгения если не притвориться влюбленным, то хотя бы скрыть отвращение – ради семьи! Уговорили – а куда денешься? Родные! Знакомство состоялось. Гертруда, не избалованная мужским вниманием, вцепилась в жениха, как блоха в собаку. А что ей оставалось? В школе ее дразнили «рыжей-бесстыжей» и «жиртрестом». На вечерах в торговом техникуме она служила живой вешалкой для сумочек более удачливых подруг. Родители держали ее в строгости, не без основания опасаясь, что возможных кавалеров привлекает не столько дочь, сколько жилплощадь. И вот теперь… Родители сперва скосоротились, но, поразмыслив, пришли к выводу, что молодой перспективный ученый, кандидат биологических наук, да к тому же довольно симпатичный и неглупый – вполне достойный претендент на руку Гертрудочки. В конце-то концов, нужно же девочку – тридцать три годика – хоть за кого-нибудь пристроить!
А уж когда выяснилось, что будущая сватья – не какая-то там одноночка, а почтенная вдова геройского майора, Евгений вообще стал Разуваевым «как родной».
К свадьбе всё было готово. Назначили торжество на третье июня. Гертруда хотела раньше – не терпелось ей, но родители настояли, потому что жениться в мае – дурная примета.
Евгений послушно говорил Гертруде все полагающиеся слова, ходил на свидания, водил невесту в кино и в парк, а в сердце жила, копошилась тихонько, как мышь в кладовке, надежда – а вдруг? Вдруг поймет, позовет, и всё станет, как раньше? Наталия…
…Так вот, однажды в середине мая, Евгений проснулся от того, что в коридоре надрывался телефон. Так звонят, когда ты кому-то отчаянно нужен. Евгений вскочил с постели и бегом, не обращая внимания на сонное ворчание матери и бабки, ринулся в коридор. Схватил трубку.
- Алло! Женя, ты? Хорошо, что на тебя попала… Приезжай, срочно! Феликс…
- Наталия! Что случилось, Наталия?!
- Говорю тебе: Феликс заст…
Связь оборвалась. Евгений, чертыхнувшись, швырнул трубку на рычаги, бросился в комнату и лихорадочно принялся одеваться. К дьяволу ночь, к дьяволу метро, к дьяволу мамины причитания – Наталия зовет его, Наталия плачет! Мать попыталась было выкинуть старый фокус со вставанием у двери и растопыриванием рук, но Евгений сказал, что в таком случае выскочит в окно, но уж тогда мать сама пускай расписывается с тяжеловесной Гертрудой. Выпустили. Помчался бегом по темным дворам на Никитскую. Такси! Командир, вдвое заплачу – гони на Смоленку!
Влетели в знакомый двор. У Натальиного подъезда – «скорая», милиция и еще одна машина – большая, черная. Господи, что же произошло?! Кое-как, от спешки роняя купюры, расплатился, и бегом на третий этаж. А там у двери – двое в фуражках: не велено пущать! Развернулся, и бегом назад – через черный ход попробуем!
А у двери черного хода – тоже двое. В синих петлицах. Один незнакомый, а другой… Пинчук! Извините, товарищ майор, не разглядел сразу в темноте.
- О, муж в отставке! Ты-то что тут делаешь?
- Наталия звонила…
- А ты и послушался? Давай, уноси ноги, нечего тебе в эти дела путаться…
- Да какие дела, товарищ майор? Что с Наталией?.. что она натворила? Она же…
- Да тихо ты. – Пинчук переглянулся с напарником: мол, что – скажем ему, или так пошлем куда в подобных случаях следует? Тот еле заметно пожал плечами и отвернулся. – Не Наталия. Генерал. Личное оружие чистил… – Майор подмигнул и жестом показал, как приставляют к виску пистолет.
Евгений кивнул. Теперь понятно: Феликс застрелился.
Пинчук шепотом рассказал, что их, вместе со скорой и милицией, вызвала новая домработница Полина, незадолго до того нанятая Феликсом, похоже, с тем, чтобы доносить оному обо всех Натальиных проделках. А перед тем, очевидно, Наталия, проснувшись среди ночи от звука выстрела и увидев мужа с простреленной головой на полу в гостиной, не помня себя от страха и отчаяния, позвонила своему «бывшему».
- Так ты – слышишь? – лучше к ней не ходи, перед нашими не светись. Тебе там делать нечего. Только навредишь и себе, и ей. Ты хоть не с «помело-дельфином», надеюсь?.. Ну что ты встал? Все равно не пустим. Иди!
Евгений вздохнул и поплелся вниз по лестнице…
…В субботу он выгуливал мопсообразную Гертруду в окрестностях Новодевичьего монастыря. Заслышав издали унылый вой оркестра, она потянула жениха за рукав: «Пошли, поглядим!» Она обожала глазеть на чужие свадьбы и похороны, с профессиональной дотошностью подсчитывая число венков, лент, орденов на подушке, машин в кортеже, оценивая платье и прическу невесты или вдовы, чтобы затем безапелляционным тоном, явно унаследованным от мамаши, во всеуслышание (чувство такта Гертруде было свойственно, как жабе перья) вынести вердикт о «шикарности» процессии и с точностью до десятки высчитать, «во сколько всё это им влетело».
- Гляди, Женя! Во, шикарные похороны! Венков завались! Ой, а народу сколько! И одни военные! Ну, блеск!
Она подтащила его почти к самым воротам кладбища. Процессия, и в самом деле, была многолюдная и пышная. Толпа. Много военных – в красных, в черных, в синих петлицах… Гроб на лафете. Подушечка с орденами. Венки, венки... Черная открытая машина. А в ней, стоя и держась за спинку переднего сиденья – Наталия Лантауэр, бледная, осунувшаяся, но держится прямо, в черном платье – юбка широкая, лиф в обтяжку - и черной кружевной косынке на тщательно уложенных волосах, - молодчага, Наталия! Так держать! Не сдаваться! В машине с нею сидели еще какие-то люди, но на них Евгений не стал обращать внимания.
«Шикарно! Тыщи три в одни цветы вбухали!» - восхищалась Гертруда. На нее зашикали. Евгений дернул ее за руку.
Наталия услышала Гертрудин возглас, обернулась. Взглядом отыскала в толпе зевак Евгения. И глаза ее говорили: «Кто звал тебя – и кого ты предпочел! Что же ты?!» Он опустил глаза. Можно ли было надеяться на прощение после такого взгляда?
Открытый ЗИС проехал. Следом потянулись машины, люди… Всхлипывания, шмыганья носом, шепотки… «Бедняга… Как он так? Оружие чистил… Или его почистили… Бедная Наталия Генриховна… Какое потрясение… совесть заела… Сколько народу посадил… Так она-то не виновата… И ее бы посадил, если б она за него тогда не пошла… Ревновал по-страшному – она мне однажды пожаловалась… Бедняжка! Жалко, сегодня отменили спектакль – она в «Сильве» чудо как хороша!»
Процессия втянулась в ворота кладбища, а Евгений, кое-как выдумав подходящий предлог, чтобы распрощаться с Гертрудой, побрел домой.
Всё было кончено.
Tags: Микроб и Сильва, писанина
Subscribe

  • Новая набережная

    На день города открыли, еще не все доделали, но кое-что уже есть. Покойтесь с миром, потраченные деньги: Остатки старой набережной: Качели -…

  • Только тех, кто любит труд...

    ...октябрятами зовут:))). Два вечера и добрая половина выходного - и завершена осенняя оконная опупея. Как раз до дождика успела. Плюс постирала…

  • Осень пришла...

    Не успела прийти - а уже так замаяла холодрыгой и дождиком! Обещают, правда, потепление - но очень ненадолго. Хорошо хоть успела позагорать 22-го на…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments