anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

далее

…Августина Леопольдовна чуть в обморок не упала, когда дочь вернулась домой чуть ли не заполночь, да еще и с НКВД-шником под ручку. Лантауэр, узнав, в чем дело, поупирался для виду, но, в конце концов, махнул рукой и сказал: «Цум тойфель! Пусть делает, что хочет». Съездил на другой день к учительнице пения, долго и обстоятельно с ней беседовал и решил, что грех зарывать Натальин талант в землю.
Капитан с интересом повертел в руках Шамело-Дельвинь, внимательно выслушал всё, что Женька наговорил про нестандартный калибр и охмурял с Тишинского рынка, а потом подмигнул и сказал, что где-то он эту байку уже слышал. Но последствий никаких не было. И то – хлеб.
Неделю спустя на Петровке, 38 только и разговоров было, что о дерзком – средь бела дня – убийстве подполковника Василия Петровича Дерюги, начальника политотдела …ской бронетанковой дивизии. Как рассказал Пинчуку, работавший теперь в МУРе однокашник, Дерюга был убит в собственном подъезде, на лестнице, ударом ножа в сердце. Смерть была мгновенной. На месте преступления нашли нож-выкидуху. На рукояти, носовым платком обернутой, - накладка с тигриной головой. А на стене над трупом следственная группа обнаружила загадочные буквы, выцарапанные, по всей видимости, этим же окровавленным ножом: Пом. Ру. Сво.
Из опубликованного в «Красной звезде» некролога Пинчук узнал, что перед войной убитый был замполитом в N танковом полку. Замполит… Политдонесения… Донос… Штрафная рота… Выкидуха с тигриной головой… Пом. Ру. Сво. – «Помни Рубена, сволочь»! Значит, отдал-таки «Володька» старый должок… Но о своей догадке капитан никому ни словом не обмолвился: болтун – находка для шпиона!
***
…Потом был последний звонок, рассвет на Красной площади и вступительные экзамены. Наталия «на ура» поступила в консерваторию, на вокальное, в класс к той самой профессорше. Женька – так-сяк в МГУ на биофак: Лантауэр сагитировал, мать настояла. В армию Женьку не взяли: комиссию не прошел. Нашли какую-то там ерунду в легких – то ли Лантауэр тогда, на даче, накаркал, то ли поездки в ледяном трамвае на Озерковскую не прошли даром, - черт его разберет. В институте девчонки-одногруппницы, как узнали, стали дразнить «Микробом» - всплыло старое прозвище. «Женька-микроб, декана вгонит в гроб…» - пели, сидя в общежитии на подоконниках. Хотя Женька никого в гроб не вгонял, а учился себе спокойно и никого не трогал. Не разгильдяй, но и не отличник. Крепкий середнячок.
Капитан Пинчук по-прежнему снимал угол на Спиридоновке, чему Цукеры были весьма рады – деньги не лишние. А Женьке этот вояка был как кость в горле: Наталия теперь всё чаще забегала в гости не к нему, Женьке, а к Пинчуку! А Женьку использовала только в качестве предлога – чтобы родители не беспокоились.
Цвела тогда Наталия, блистала, невестилась вовсю. Днем – занятия, а вечером рестораны, поклонники, подарки, цветы, конфеты, шефские концерты – то на Лубянке, то на Петровке, а то и в полку каком-нибудь… Не один у нее был Пинчук. Она метила выше – майоры, полковники… Но дальше поцелуев в носик пока дело не шло. Женька это знал – она с ним по-прежнему откровенничала, как в детстве – но всё равно ревновал жутко. А Пинчук казался спокойным. Внимания не обращал на Натальины эскапады. Знал: букеты букетами, а ни один здравомыслящий полковник семью не бросит, карьеру себе рушить не станет, хоть какую красавицу ему покажи. А потому – пускай. Наиграется, перебесится, и ею наиграются. А там и настанет черед Сергея Пинчука – спокойного, надежного, безотказного. И водворится Пинчук в просторной квартире на Смоленской, и красной икрой станет лакомиться, из академического пайка.
Но – человек предполагает, а Бог располагает…
***
Однажды – дело было в сентябре сорок седьмого, учебный год только начался – Женька, как обычно, зашел к Лантауэрам, чтобы позвать Наталию прогуляться по Арбату. Мать, открывая Женьке дверь черного хода, шепнула, чтобы он шел быстро на кухню и в комнаты даже не совался: Наталия с отцом ругается! Да Женька и сам уже слышал громовые раскаты грандиозного семейного скандала – насколько он понял, причиной был очередной Натальин кутеж с офицерами, после которого она приехала домой под утро и… так скажем, не совсем трезвая. Что не есть прилично!
- Нет, я понимаю – молодежи хочется повеселиться, вечеринки, кафе… Но не до такой же степени!
- Папа, ну как ты не понимаешь: это высокопоставленные люди, которые могут быть мне очень полезны!
- Но это не значит, что можно забывать о приличиях! Ведь ты же семью позоришь…
- Я – совершеннолетняя! Что хочу – то и делаю! Имею право! По закону! А вы с мамой оба – старорежимные домостроевцы!
- Что ты сказала?!
- То, что слышал! Не имеете права приказывать!
- Ну вот что: пока ты живешь с нами, мы несем за тебя ответственность. Выйдешь замуж – делай, что хочешь. А пока я, по праву отца…
Лантауэр не успел договорить – Наталия пулей вылетела из кабинета, хлопнув дверью так, что стекло чуть не разбилось. И с разлету врезалась в Женьку, выглядывавшего из кухонной двери. Тут глаза ее хитро блеснули. Она схватила его за руку и потащила к входной двери: «Бежим, скорее!»
- Да куда?!
- Потом объясню! Бежим! Ну, друг ты мне, или нет?! – и уволокла.
На ходу накинула плащ, схватила сумочку, Женька едва успел влезть в ботинки – застегивались и зашнуровывались уже во дворе, в арке.
- Слушай, у тебя паспорт с собой? – спросила она.
- Нет, а зачем? – Женька недоуменно пожал плечами. – и вообще: куда ты меня тащищь?
- А ты не понял? Не слышал, что папа сказал? Так вот: сперва идем к тебе за паспортом. А потом – в загс! Хочешь?
- Хочу, - тихо выдохнул Женька, не веря своему счастью…
***
Он так до конца и не смог привыкнуть к тому, что Наталия – его жена. Да и она, что называется, внимания на этом не заостряла. Приезжала заполночь, веселая, с блестящими глазами, в вихре юбок – носила только пышное и расклешенное, с лифами в обтяжку! Урчал под окном мотор, гулко хлопала дверь подъезда, цокали каблуки по лестнице. Поворачивался ключ в замке – и влетала Наталия, иногда – одна, но чаще – с провожающим, кем-нибудь солидным, осанистым, в погонах и петлицах, с тортом или коробкой конфет, с букетом в хрустящей бумаге. «Мон коммандан», - ворковала Наталия. Или «мон колонель». А то и «мон женераль»… «Женьчик! Микробик! – шептала, заглядывая в комнату. – Это я, только тихо… Сейчас приду, только чаю попью! Ложись спать, не жди…» И Женька ложился спать – ничего не поделаешь: «Она – не домохозяйка, она – артистка! А ты… Куда тебе Наталия – в зеркало на себя посмотри!»
Пинчук был зол на Женьку: дичь из-под носа увели! Женька пытался оправдываться, а Наталия сказала: если бы, мол, вы, мон капитэн, мне тогда вовремя под руку попались – была бы я вашей; а так – кто не успел, тот опоздал! Скрипнул зубами Пинчук, но ничего в ответ не сказал – да и что тут скажешь?
Лантауэр, узнав о скоропалительной свадьбе дочери, только вздохнул, проворчал свое обычное «Цум тойфель» и с тех пор махнул на Наталию рукой: делай, что хочешь, как хочешь, с кем хочешь, только меня в свои дела не путай – у тебя теперь муж есть. А что еще было делать? Порох подожгли – попробуй теперь, удержи ракету! Жил с дочкой, как жил бы с соседкой по коммуналке – здрасьте-до свидания. А Женьке сказал: «Я потерял дочь – но обрел сына». И отдал Женьке все нерастраченные запасы отцовской любви – любви пусть и несколько деспотичной, но, как не уставала твердить Женьке мать, весьма полезной. И жизнь Женькина после свадьбы вроде бы незаметно, но ощутимо поменялась. Поскольку «Евгений Сергеевич Цукер, единственный и любимый зять академика Лантауэра» звучало совершенно иначе, нежели «Женя Цукер, сын домработницы Сары Абрамовны». В группе у Женьки сразу прибавилось друзей, в зачетке – пятерок, за спиной – шепотков и завистливых взглядов. Но ему на всё было наплевать – главное, Наталия принадлежала ему, пусть и чисто формально. Да и может ли такая женщина на самом деле кому бы то ни было принадлежать? Ночь раз в неделю подарит – захлебывайся от счастья! Наталия, кстати, и фамилию менять не стала. Сказала: артистка Наталья Цукер – в луже утопиться! Вот Наталия Лантауэр – это звучит!
Августина Леопольдовна, когда молодые пришли из загса, сказала тихо: «Будьте счастливы, дети!», поцеловала их обоих и удалилась в свою комнату. Ей было всё равно. Последнее время она всё больше удалялась от действительности в свой, вымышленный мир книг, нот, картин – удобный, уютный, где не было места ничему неприятному и ничему неожиданному. Становилась всё тоньше, всё невесомей и прозрачней – таяла, будто сосулька в горячей воде. Ей, утонченной смолянке, обученной языкам, музыке, рисованию, изящному рукоделию – чему угодно, но не тому, как выжить в мире изначально враждебном всему хрупкому и нежному, не было места в реальной жизни. Революция надломила ее душу, война подорвала и без того слабое здоровье. Лантауэр, всячески оберегавший жену, мог продлить ей жизнь – но не мог поделиться с нею своей жизнестойкостью. После возвращения из эвакуации она уже не работала. Она тихо скончалась в больнице в сорок девятом году, весной – Женька был на четвертом курсе. Говорили – опухоль, но Женька не мог поверить: чему было пухнуть в этом теле, тонком, будто соломинка? Разве что – душе. Но кто ж ее видел, душу?
***
Генрих Лантауэр последовал за супругой спустя четыре года – свалился в одночасье, как источенный жуками дуб. Оставшиеся деревья сокрушенно качали верхушками, а молодая рьяная поросль только и ждала, когда рухнувшего великана вытащат из леса трелевщиками, чтобы скорее – пока другие, кто попроворнее, опять не заслонили солнце! - тронуться в рост.
Евгений перешел на третий курс аспирантуры. Его кандидатская была уже почти закончена – а чего тянуть! Наталия пела в Театре Станиславского – Амнерис, Далилу, Кармен… Но гораздо охотнее выступала в опереттах – в амплуа гранд-кокетт: Сильва, Розалинда, Марица… Благо, в Натальин трехоктавный диапазон любая ария укладывалась, как колечко в шкатулку: аккурат от нижнего до верхнего до, от птичьей трели – до рокота виолончельных струн. «Сто разных хитростей – и непременно так будет всё, как я хочу…» - пела по праздникам для гостей - поклонников, роскошных военных, втихаря, одними глазами, над ними всеми подсмеиваясь (а они-то думали, что это так полагается по роли!), и хрустальные капельки позвякивали на люстре от ее голосища, и подруги - субретки и кордебалетки – отплясывали канкан, и соседи снизу тарабанили шваброй в пол.
Грудью, можно сказать, прошибла себе дорогу на авансцену. Связи бронебойные еще в консерватории по ресторанам натанцованы и напеты.
Был август пятьдесят третьего. Страна еще не сняла траура по усопшему Вождю народов. Однако лед не то чтобы тронулся, но уже начинал слегка похрустывать. Дело врачей, не успев взорваться, лопнуло мыльным пузырем. И уже не так отчаянно нужно было высокое покровительство Саре Абрамовне Цукер. Да и какого покровительства можно было ожидать от Наталии, этой певички-вертихвостки? Кто б теперь защитил ее саму… Но – ничего, теперь всё страшное скоро кончится – не может не кончиться!
Обострившимся за годы опасностей чутьем Сара Абрамовна уловила слабый, еще почти неуловимый запах грядущих перемен, и этот запах пробудил в ней такую же слабую, даже от самой себя таившуюся надежду. Бледный призрак Зары Кочарян возник перед ней. Конечно, прошлое не вернуть, морщины уже не разгладить, руки не отбелить, косу не утолстить… но вдруг снова? Нарядные платья – пусть и из чужого старья перешитые, красивая прическа – косу и приплетную можно купить, на худой конец, а главное – выпрямить спину, без боязни глядеть людям в глаза, не юлить, не подлизываться к каждой идиотке, не кланяться и не благодарить за каждый кусок. Не домработницей быть, и не нахлебницей-приживалкой, а хозяйкой в собственном доме. В собственном доме… Где ж его взять, этот дом?
А вот где: развести Женю с Наталией – и пусть делят пополам жилплощадь. Он тут прописан – значит, имеет право. Наталия Жене не подходит – а еще больше она не подходит ей, Саре Абрамовне. Потому что, во-первых, хозяйства вести не умеет, ни готовить, ни шить, ни убирать – всё Сара Абрамовна. А Сара Абрамовна, уже, между прочим, не молоденькая. И не домработница она тут уже давно, а Наталье законная свекровь! А уважения между тем как не было, так и нет никакого! И не будет – потому что ты домработница, а она – академикова дочка. И к Женьке никакого уважения: что есть муж, что нет его. Гуляет напропалую, поет, пляшет, домой приезжает чуть ли не под утро – премьеру, видишь ли, отмечали.
А то гостей еще назовет полную квартиру, да все в погонах, в лампасах – или в солидных костюмах, в золотых очках, а глаза под очками холодные, острые, пронзающие! Как глянут – так сердце и зайдется у Сары Абрамовны. Шум, хохот, песни, дым коромыслом до утра, Наталия на рояле играет, на голове – башня вавилонская, платье - с вырезом до пупа. А Женя, законный супруг, жмется в углу, как неприкаянный! И она, Сара Абрамовна, еще и стряпать должна на всю эту ораву!
Нет, не такая жена нужна Евгению. И не такая невестка Саре Абрамовне нужна. Надо, чтобы ровня мужу была. Тихая чтобы была. Хозяйственная. Чтоб свекровь уважала. И красавицу не надо – наоборот, надо, чтобы самая обыкновенная была, чтобы благодарна была, что в семью взяли. Чтобы родила, а не как Наталия – всё талию бережет, для кого, непонятно. А родит – тогда уже никуда не денется, хоть что делай. Не из песка, не развалится! Ее, Сару Абрамовну, вон как шпыняли – и ничего, жива!
Да, именно так. Разменять Лантауэровскую квартиру – Жене по закону положена половина, это значит, четыре комнаты. А за четырехкомнатную квартиру, да в хорошем районе, любая замуж пойдет! Переехать туда, где никто Цукеров не знает, а там, глядишь, жизнь наладится, и можно будет… А почему нельзя-то, если Усатый копыта откинул… Временя поменяются. Уже меняются! Не мать-одноночка, не домработница, не Сара Абрамовна – а Зара Арменовна, пенсионерка, вдова командира полка! Пенсию выправить, как безвинно пострадавшей… Подруг старых попробовать отыскать… И карточку Рубенову склеить да на стенку повесить, в рамочке – Женька ведь тогда припрятал, самую лучшую, свернул, да под ножку стола подложил, мол, шатается, - думает, я не знаю! И я ведь тогда, как чуяла – свидетельство о браке не сожгла… Хотя какое там свидетельство в двадцатом году - бумажка… А ничего. Пригодится. Говорит же мама: никогда и ничего не выбрасывай!
***
Хорошо всё спланировала Сара Абрамовна. Как в Генеральном Штабе. Да вот незадача – не хотел Женя разводиться с Наталией. Люблю ее, говорит, и весь сказ! И не гуляет она, говорит, вовсе, а с друзьями общается. Ведет светскую жизнь. Устраивает музыкальные вечера. Она, говорит, артистка. Ей это по чину полагается.
Вечера, как же! Музыкальные! А то Сара Абрамовна не знает, кто к невестке таскается, когда утром репетиции нет!
А таскается к ней товарищ Пинчук, майор из «органов», квартирант бывший – где-то ближе к Лубянке дали ему комнату! И добро бы еще генерал был, или, ей под стать, красавец писаный – а то ведь ни кожи, ни рожи… Ну и что, что из «органов» - времена теперь не те будут!
А Женьке скажи – не поверит, пока самого носом не ткнешь.
И – дождалась случая, ткнула.
***
В тот день Евгений пришел из института раньше обычного. Шел, как обычно, через черный ход – так уж привык. Мать встретила его на лестнице – чего ранее никогда не бывало – и, не обращая внимания на его вопросы, потащила за собой, прижимая палец к губам – мол, тихо! И такое злорадное торжество было написано на ее лице!
Вошли в квартиру. Евгений чуял неладное, упирался, как телок на веревке, но мать упорно тянула его за собой и шипела: «Идем, сейчас всё сам увидишь…» Что увидишь?
На цыпочках подкралась к двери Натальиной спальни и рывком распахнула ее. Сама же благоразумно спряталась за створку.
Евгений хотел войти – но замер на пороге. На разобранной широкой кровати сидел в одних кальсонах и в майке Пинчук, а на коленях у него – Наталия, с распущенной длиннющей косой, в розовой кружевной сорочке, оставшейся от Августины Леопольдовны. Форма Пинчукова, с майорскими погонами, валялась тут же, на ковре у кровати – чтобы недалеко было тянуться в случае чего.
Услышав скрип двери, Пинчук подскочил и попытался ссадить Наталию с колен – но она, засмеявшись, только крепче обвила руками его шею: «Не дергайся, Серенький! Свои!»
- Ну что, видел?! – шипела мать. - Да скажи же ты ей! Иди!
Да куда идти? И что говорить?! Можно подумать, Женька сам не догадывался! Догадывался. И даже знал. Про некоторых. Ну, и что теперь? Паранджу напялить, цепи надеть? На Наталию Лантауэр? На Кармен, на Сильву, на Зеленую Ракету?! Мам, ну о чем ты говоришь…
Наталия, будто всё так и должно было быть, улыбнулась Евгению: «А, Микробик, ты сегодня пораньше? А что ж не позвонил? Я бы хоть приготовила что-нибудь…»
- Приготовила бы она! – не выдержала Сара Абрамовна, не показываясь, впрочем, из-за створки. – Ведь сидит, ведьма бесстыжая, и даже не прикроется! Ее тут, можно сказать, словили с поличным! В постели с любовником накрыли! А она – «Микробик»! Да я бы со стыда лопнула…
- В таком случае, - холодно и ровно, даже не оборачиваясь, отпарировала Наталия, - почему же вы не лопнули, когда подглядывали в замочную скважину? Или когда вламывались в спальню без стука? Эх, Сара Абрамовна, - она наконец-то встала с Пинчуковых колен, накинула пеньюар – впрочем, скрывавший немногим больше, чем сорочка – и, откинув голову, стала заплетать косу. – Плебейкой вы, Сара Абрамовна, были, плебейкой и остались, хоть десять раз лопните!
Мать, потрясенная этой ледяной наглостью (а, собственно, как еще должна была говорить Наталия, дочь академика - да что там Наталия! Графиня Марица! Герцогиня Герольштейнская! Царевна Амнерис! - с прислугой, забывшей свое место?), влетела в комнату, оттолкнула растерянного Евгения, походя обругав его тюфяком, и, уперев руки в боки, принялась честить Наталию бесстыжей, и потаскухой, и всем, чем обзывают друг друга бабы, поскандалившие из-за места в очереди.
Женька только повторял, не зная, куда деть глаза под насмешливым взглядом Пинчука: «Мама, перестань! Мы сами разберемся, мама!» Но мать от этого только еще сильнее заводилась. Выкрикнула, что не позволит так с собой разговаривать, потому как она не плебейка, а вдова комполка!
- Ну, и где теперь тот полк? – так же, не повышая голоса, с издевкой спросила Наталия.
Вот тут Сара Абрамовна окончательно пошла вразнос: закричала что-то несусветное – про Рубеновы ордена и заслуги, про академию, про то, какое у них в былые времена собиралось общество – даже комдив с супругой! Про Женечкины способности, которым Наталия, якобы, развернуться не дает, потому что, видите ли, сама рубашки мужу не стирает и борщ не готовит, и вообще, идеальная жена должна…
И Наталия за словом в карман не полезла: никому она ничего не должна, сейчас равноправие женщин, ордена если и были, то - у Рубена, а у Сары Абрамовны – только гонор немеряный, насчет общества – да, было это всё, вот только давно и неправда; и вообще: где бы вы были, дорогая Сара Абрамовна, если бы Натальин отец вас не спрятал на своей даче? А, между прочим, он тогда тоже рисковал! И сыночек ваш, дорогая вы моя, уважаемая, родная и обожаемая, тоже был бы ноль без палочки и пахал бы сейчас по распределению учителем биологии в каком-нибудь Мухосранске, когда бы Наталия его тогда не отволокла в загс и не сделала зятем Лантауэра! Из милости пригрели вас, как кошку приблудную, а вы нам теперь, значит, лужу на подушку! Вот уж точно – посади свинью за стол…
- Да замолчите вы обе! – закричал, срывая голос, Евгений. – Прекратите!
- Женя, ты с ней разведешься! Я этого требую!
- А зачем? – пожала плечами Наталия. – Чтобы опять стать нулем без палочки в коммунальной квартире, в комнатке на четверых? Ему и тут хорошо – правда, Жень?
- То есть, как это – в комнатке? – вскричала Сара Абрамовна. – Разделите квартиру! Пополам, как положено! Он тут прописан! Женьчик, да скажи ты ей!!
- Точно, Жека, скажи – чтобы заткнулась! – вмешался наконец Пинчук, невозмутимо застегивая ремень.
- То есть, как это – заткнуться? – накинулась на него не помнящая себя от ярости Сара Абрамовна. – Когда по закону положено…
- Ага, положено, - усмехаясь, кивнул майор. – Халупа на сто первом километре положена… супруге врага народа! И сынку врага народа на стройке разнорабочим положено быть, а не в аспирантуре. Думаете, не знаем, кто был ваш муж? Литерник. Да еще и уголовник к тому же!
- Как – уголовник? – вскинулся Евгений. – Он комполка был, танкист, майор! Это всё Дерюга…
- Да, кстати, о Дерюге… - довольно, как сытый кот, промурлыкал Пинчук, и Наталия одобрительно ему подмигнула: мол, давай, врежь им, Серега!
И Серега врезал: рассказал и про дебош в «Метрополе», и про разговор в скверике, и про загадочное «Пом. Ру. Сво». Каковое останется загадочным только до тех пор, пока он, Пинчук, не решит проявить сознательность и помочь приятелям с Петровки. И вот тогда многолетний «висяк» наконец-то превратится в нормальное уголовное дело. Каковое будет раскрыто – уж не сомневайтесь, дорогие мои! И супруг ваш, Сара Абрамовна, получит по полной – во-первых, за Дерюгу навесят сто вторую (а зарезать начальника политотдела дивизии – это вам не таракана прихлопнуть, за это, знаете ли, вышку дают!), ну, и пятьдесят восьмую, естественно, не забудут, и за проживание по чужому паспорту тоже добавят, не извольте беспокоиться. И статью про членов семьи изменника родины тоже пока из кодекса вычеркивать никто не думал! Ну, и какая московская прописка жене уголовника и шпиона? И куда, уважаемая, вашего сыночка с этакой кляксой в анкете на работу возьмут? Старшим помощником младшего дворника – и это еще в лучшем случае! А не в режимный институт, куда он собирается после аспирантуры!
Так что Саре Абрамовне сейчас лучше всего пойти на кухню и приготовить ужин. И впредь не помышлять ни о каких разводах и разделах имущества.
- И вообще, - вставила Наталия, пристально рассматривая свои длинные ногти в темно-красном лаке, - что это такое: постоянная воркотня, поучения, шепотки какие-то, и еще я что-то должна! Кто вы тут, вообще, такая? Прописаны вы на Спиридоновке – вот там, клопам под обоями, мораль и читайте! Женька, в конце концов, выбирай: или она – или я!
- Наталия… - начал было Евгений, - перестань, ну, нельзя же так! Мы же так черт знает, до чего договоримся…
- Тем более, - продолжала она, не слушая, - что домработницу можно и другую найти!
- Ах, я тебе – домработница?!! – взвизгнула побелевшая от злости и отчаяния Сара Абрамовна. – Домработница?!!
Несколько секунд она стояла, растопырив пальцы и подавшись вперед, будто хотела вцепиться Наталии в волосы – Евгений уже приготовился кидаться между ними, разнимать (черт, только драки не хватало!) – но вдруг повернулась, махнула рукой и опрометью кинулась вон из комнаты. Хлопнула дверь черного хода. Евгений бросился следом: «Мама!! Ты что?!»
Tags: Микроб и Сильва, писанина
Subscribe

  • Только тех, кто любит труд...

    ...октябрятами зовут:))). Два вечера и добрая половина выходного - и завершена осенняя оконная опупея. Как раз до дождика успела. Плюс постирала…

  • Осень пришла...

    Не успела прийти - а уже так замаяла холодрыгой и дождиком! Обещают, правда, потепление - но очень ненадолго. Хорошо хоть успела позагорать 22-го на…

  • Сегодня в парке....

    .. впервые погладила по пернатой черной башке ворона Хельсинга - пока у него клюв был занят хозяйским пальцем:))

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments