anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

далее

***
…В Барановке – содом. Столпотворение. Ад кромешный. Паника, беготня, пальба в белый свет, как в копеечку; команды, которых никто не слышит; ругань, стоны, крики, грохот разрывов, свист осколков, рушатся стены, проваливаются крыши, пороховая вонь, огонь, дым, - да еще и метель! Пожар в бардаке во время землетрясения.
По этому сумасшедшему дому носятся три железных скрежещущих коробки, начиненные ошалелой от страха солдатней, - и мечется, беснуется разъяренный стальной дракон, ревет, плюет огнем во все стороны, крушит всё, что под гусеницы подвернется. И не разглядишь в снежной круговерти, даже по пояс высунувшись в верхний люк, кто свой, кто чужой, то ли друг-приятель тебе навстречу, то ли изменник свихнувшийся. Только прицелишься – а из танка голова высовывается, вопит во всю глотку: «Карл, это ты? Не стреляй, это я, Рудольф!» Подъедешь – точно, друг. В другой раз высунется, помашет рукой – ты и прицеливаться не будешь, мимо пройдешь; он за угол свернет – а потом слышишь, как там снаряд свистит вдоль улицы.
(Из Николы Рощинского и впрямь получился неплохой башнер - ну, да осколочными по площадям лупить особого уменья и не нужно, даже с ходу. «Это вам, гады, за мою Зарочку!» - Рубен уже не замечает, что говорит вслух. Да и чего бояться? Никола – тот знает, а политруку можно сказать, что послышалось по пьяни!)
Грохот. Вопли. Ты за ним – а он уже свернул куда-нибудь в переулок. Ты изготовился, в стволе бронебойный, а навстречу тебе по тому переулку - опять или Руди, или Кунц. Крутятся танки по деревне, друг друга за хвост ловят. Пытаешься связаться - из рации, сквозь помехи, издевательский смех и ругань: «Ну что, козлы безрогие, мать вашу в бога-душу? Горючка не кончилась? А то, может, еще на тур вальса пригласить позволите, суки?!» И – что-то еще яростное, бесшабашное, по-русски. По-рус-ски?! Герхард?! Ну - нет, на Герхарда это не похоже! Даже на полоумного. «Да здесь я, курицы слепые! Здесь, за углом!» Все трое – по газам, да за угол – каждый за свой, кому как бог на душу положит, - и опять или никого, или друг на друга напорются. А в это время на соседней улице – ба-бах осколочным! («Это вам за жизнь мою поломанную, жабье отродье!») Или, того хуже, бронебойный над самой головой – иииууу! Бабах! – в стену, стена вдребезги, крыша пополам, кто жив – выползает на четвереньках, весь в крови и штукатурке. Откуда прилетело – сам фюрер не разберет.
(«А вот это – коллегам вашим с Лубянки привет от меня передайте, сволочи!» - с этими словами Рубен перебирается из башни на водительское место, и - полный вперед!)
Ну, и – пошло всё, поехало опять по тому же кругу!.. Так и крутились по закоулкам до зеленой одури.
Докрутились: вынесло снежным вихрем на деревенскую площадь, к церкви со сбитым куполом, танк обер-лейтенанта фон Гинце, а наперерез ему, по другой улице - танк лейтенанта фон Штакельберга; до того оба «фона» зарапортовались, что только дуэтом вякнуть успели в рации: мол, вижу противника, и - дуплетом: бабах! Карл закадычному другу Кунцу – под днище, под боевым отсеком рвануло, а тот Карлу - в борт, прямо по бензобаку. Танки, естественно, в хлам, а экипажи... Ну, ежели всем головотяпам в раю места забронированы, значит, и этих туда. Скатертью дорога, черти бы по ним плакали.
А Рубен стоит себе спокойно в проулочке, смотрит в люк на две полыхающих кучи металлолома и улыбается. В башне Никола матюгается: ах вы, так-растак вашу, придурки лагерные, сучьи потроха! Что ж вы третьего-то друга с собой не взяли? Не на развод же нам сволочь такую оставлять!
Не оставили - не таков майор Кочарян. Выследили, догнали и попотчевали Руди болванкой в борт, где боеукладка была, - рожки да ножки остались от супостата! («Это - за моего сына, тварь!»)...
***
Танк стоит на площади – задом к сельсовету. Фу… Наконец-то Рубен может перевести дух и оглядеться. Пока всё тихо. В общем и целом, боевая задача выполнена. Рота танков и рота... ну, где-то рота пехотинцев. Даже самому не верится. Как там было, в книжке у маленького князя? «Тут затрещали барабаны, и отступили басурманы... Тогда считать мы стали раны, товарищей считать...» Из десяти автоматчиков, кто на броне сидел, убило двоих: Серегу Антясова и Славку Сорица. Еще четверо ранены, из них один, Саня Мокшин, – тяжело, навылет пулей в грудь. Ведь предупреждал Рубен: не высовывайтесь! Ладно – белье с себя поснимали, порвали, да ваты из телогреек надергали. Кое-как перевязали Саньку, в танк затащили, положили – не танк, а передвижной лазарет. Если полностью считать, то раненых пятеро, нет, даже шестеро: Николу зацепило осколком, теперь «корноухим» звать будут. Зато – без судимости. «Счастливый Никола. Да политрук этот еще… Ну, с этим, вроде, более-менее нормально: кровь остановилась, коньяком его подзаправляем регулярно – сидит, моргает, даже улыбается. Шоколадку сосет, чмокает, - дитё малое! Где ты, говорит, научился так стрелять? Где-где… Много будешь знать – скоро состаришься! Штрафняки, кто здоровый и легко раненый, за трофеями полезли в сельсовет, - начальство фрицевское просто обожает в таких местах квартиры себе устраивать, а где начальство, там и пожива. Надо бы скорее домой, раненых в санбат отвезти – но какой же блатарь по доброй воле после такого рейда от трофья откажется! И не парабеллум же ему к башке приставлять! У меня бы в полку… Эх, где тот полк! Долго возятся… Дать, что ли, очередь из курсового… Ага, идут!» Федька-Воронок спрыгивает из окна второго этажа прямо на броню – танк гудит, как колокол. Через плечо у Федьки, как куль с картошкой, перекинуто отчаянно молотящее руками и ногами тело. При ближайшем рассмотрении тело оказывается белобрысым оберстом с жиденькими усиками, до того похожим на Ваську Дерюгу, что Рубен невольно сжимает кулаки. За Воронком тянутся остальные. Хорошо попаслись на этот раз, богатые фрицы попались: булки, сыр, колбаса, шнапс, коньяк, консервы. Вот и славно: будет, чем умаслить штабных да смершевцев. Даже скатерть белую со стола – и ту прихватили. Пригодится. Последним неуклюже прыгает чернявый, тощий Семен Козолуп, в одной руке у него здоровенный шмат сала, в другой – папка с какими-то бумагами: «Разберись, командир!» Некогда, ребята. Поехали! Вперед, и с песней!
«Эх, по тундре, по железной дороге… Нет. Стоп. Отставить. Это – Володькина песня. А я – не Володька. Я – Рубен! Ну-ка, на что мы тогда с Зарой в театр ходили? Вспоминай! Эх, друг любезный, мы живем только раз, эх, друг любезный, дорог нам каждый час… Вот это, я, понимаю, песня – ее петь надо, а не выть возле костра, от дыма кашляя! И как хорошо лег мотив на ритм движения, на лязганье траков – удивительно даже! Вот уж точно – дорог нам каждый час!» Ненадолго, на полдня позволил себе восстать из мертвых майор Рубен, и вот – опять натягивай постылую шкуру Володьки Козырного, с его разболтанной походкой, с его карикатурно-блатными замашками, шуточками дурацкими… Но все равно, друг любезный – пусть печаль мчится вдаль: на нее время тратить жаль!
***
Выехали из леса – навстречу две тридцатьчетверки, чуть не подшибли, дурачье! Ладно, у Николы хватило соображения высунуться да скатертью помахать – мол, белый флаг! Оказалось - из штабной разведроты. Комдив разобраться послал, когда соседи «Шурочкины» пальбу услышали и начали названивать с докладами. А Литвиненко танкистам натрепал, будто часть роты к немцам перешла, Родине изменила, понимаешь ли, - ну, писарь есть писарь, вошь тыловая, что с него взять! «К немцам… Поезжайте в деревню, поспрошайте, как мы к ним перешли! Явились на готовенькое, черти сытые! Нашивки, значит, наши, штрафняцкие, а цацки ваши, штабные?! Где вы, дьяволы, были, когда ротный у комдива чуть не на коленях подкрепленья просил?!» А они глядят на обгорелые «панцеры», глазами хлопают: «Это что – всё вы?» - «Да уж пришлось. Некому больше было» - «Ну, даете, штрафные!» - «Да это вон он всё, Володька Козырной, с ними разделывался, - объясняют Никола с Федькой. - Мы-то ведь ни водить, ни наводить… Так уж, куда он показал, туда и тыкали…» У танкистов челюсти до сапог отвисли:
- Да где ты научился?
- А, в лагере на трактор посадили – выучился, воду возил…
- Да тебе, Володя, за такое – Героя надо, не меньше, если по справедливости!
- Ага, жди…
Кое-как разобрались. Поехали. С эскортом, что твои министры. Раненых в санбат отвезли. Оберста с бумагами – в разведотдел. Вернулись к себе – давай вперегонки коньяк дуть за счастливое спасение...
Потом политруку – Славу третьей степени, ротному – Героя посмертно, раненым – снятие судимости. А Рубену… Рубену – ничего. Потому что, сказал комдив, ничего этого не было и не могло быть. Просто потому, что не бывает такого на свете. А если и было, то вышестоящее начальство этому всё равно не поверит. А если не поверит, то – какой смысл тратить бумагу на наградные листы? А если поверит, то возникнет законный вопрос: в каком это лагере бухгалтеров-растратчиков перековывают в опытных танкистов? И что рядовому Козаряну – а, главное, что ему, комдиву! - на это ответить? Так что вот тебе, герой, за храбрость твою безмерную часы золотые с полковничьей руки, и – лети пташкой в свою траншею, да смотри, не чирикай лишнего!..
***
…И ходила потом легенда по Первому Украинскому – про штрафняка, то ли Козырного, то ли Козыря, отчаянного виртуоза-танкиста, который «тигра» у фрицев средь бела дня взял на гоп-стоп, да на нем еще десять «тигров» раскурочил - грёбу даться, сколько трофья привез!…
Рубену Никола с Федькой нож-выкидуху преподнесли, а на рукоятке – жестяная тигриная морда.
А потом Рубена ранило. В госпиталь попал. Оттуда – в обычную часть перевели. Так и не видел больше Пинчук своего личного танководителя.
«Но, всё таки, - иногда свербила мысль, когда вспоминал политрук лицо Козаряна, сидевшего за рычагами, напряженное, властное – и озаренное нездешней, не окопной, не блатняцкой радостью, - этот Володька кто угодно - но не бухгалтер-растратчик! Но тогда – как же его личное дело? С подписями и печатями? В котором – черным по белому? Но не ездят канцелярские крысы на танках! Не ез-дят! Поскольку это противоречит здравому смыслу». А того, что противоречило здравому смыслу, Сергей Пинчук не любил…
***
- Ну, что, политрук? Вспомнил?
- А я и не забывал, Володя.
- Вот и хорошо, - Козарян кивнул, но лицо его по-прежнему оставалось жестким и непроницаемым. Сергей помолчал, прикидывая, как лучше начать, но потом плюнул и бухнул очертя голову: «Послушайте, товарищ Козарян, разъясните мне одну вещь…»
- Что? – усмехнулся Козырной. – Где я стрелять научился?
- Вот именно. – На этот раз Пинчук сумел выдержать взгляд Козырного. – И немецкий язык. Полтора года мучаюсь, думаю – ну ведь не бывает такого, чтобы мирный советский бухгалтер вдруг, по наитию… Вы – военный. Кадровый военный. Наверняка – в высоком чине. Ведь тогда это у вас просто на лбу было написано!
- Догадливый… - то ли со злостью, то ли с насмешкой протянул Козырной. – Ладно. Черт с тобой, политрук. Парень ты, вижу, неплохой, хоть и из органов… - последнее слово он произнес с такой ненавистью, что Сергею сделалось жутко, - а черт его знает, пьяного отчаюгу: вдруг да пырнет ножом?
Пинчук начал было что-то лепетать о том, что он, дескать, не по своей воле, по назначению… Но Козарян только отмахнулся. И начал снова:
- Черт с тобой, политрук… Ведь бросился же ты в атаку тогда, хоть по-дурацки – но по-настоящему бросился. Не как Степка-штабной…
Он сел на скамейку и потянул Сергея за рукав, приглашая сесть рядом с собой: «Присаживайся, политрук. Сейчас я тебе романы тискать буду. Значит, так: был в одном танковом полку командир, майор. В гражданскую воевал в кавалерии, потом в танкисты перевели… Академию закончил с отличием… Жена была красавица, сын… И был у майора, как положено, замполит – а куда ж от него, дьявола, денешься?..»
…Когда Козарян – или тот, кого теперь следовало по документам считать Козаряном, закончил рассказ, Пинчук долго не мог сообразить, что ему сказать, и что думать об этой истории. С одной стороны, загадка, мучившая его полтора года, наконец-то разрешилась, и безотчетная неприязнь к Козаряну, которую именно из-за этой неопределенности и двойственности Сергей, несмотря ни на что, никак не мог пересилить, теперь бесповоротно сменилась сочувствием и уважением. Всё встало на свои места: не Володька Козырной, а Рубен – так его назвала певичка; не вор, не растратчик, а жертва бессовестной клеветы; не бухгалтер, а майор-танкист, командир полка, с отличием окончивший академию! Но с другой стороны – да как же такое могло случиться? В нашей советской стране?!
- Как, как! – зло передразнил его Рубен. – Каком кверху!
Сергей тихонько тронул своего спасителя за руку: «Послушайте, Владимир... Рубен… Товарищ майор… может быть, я смогу вам помочь? Поговорю с начальством – поднимут бумаги, разберутся, может быть…»
- Разберутся, говоришь? – переспросил Рубен с такой усмешкой, что Сергей невольно отодвинулся. – Разобрались уже один раз. Вот так хватило! На всю оставшуюся жизнь!
- Но… товарищ майор… Неужели вы не…?
- Так. Сядь, политрук, и слушай: на зоне первая заповедь знаешь, какая?
Сергей виновато покачал головой.
-Не знаешь. Да и откуда тебе знать? – слова падали, как тяжелые капли начинающегося дождя на железную крышу. – А заповедь такая, запомни: не верь, не бойся, не проси. Главное – ничего не проси. Не то – пропадешь. Стучать побежишь к куму. Или миски вылизывать. А то и еще чего похуже… - лицо Рубена скривилось от отвращения. - Я, капитан, никогда никого и ни о чем не просил. Ни «там», ни в жизни.
А вот теперь – прошу. Просто выхода нет. – Рубен стиснул руку капитана так, что тот чуть не вскрикнул. – Я тебя выручил тогда, политрук, до санбата подвез, до ордена… Долг, знаешь, платежом красен!
-Да, да, разумеется, - заторопился Пинчук, прикидывая про себя, кому бы из начальства рассказать эту историю под видом где-то слышанного на фронте случая, чтобы себя не подставить, а то мало ли что! – Я же вам и предлагаю, товарищ майор…
- Да я не про то, политрук. Ты что думал – я за себя просить буду?!
Сергей виновато отвел глаза, не понимая, что он сказал не так.
- За себя – никогда, - продолжал Рубен. – А вот, скажем, встал ты к одинокой женщине на постой – так, сделай одолжение, о ней, и о сыне ее позаботься. От родителей-стариков, сам понимаешь, мало толку… А ты – молодой, здоровый… В органах служишь, и, наверняка, на хорошем счету… Вывези Женьку в жизнь, как я тебя вывез. Больше мне ничего не надо.
- Женя? И Сара Абрамовна? Так это – ваши…
Рубен молча кивнул.
- Вот ведь, черт возьми, совпадение! Так это вы к нам тогда в окно заглядывали – я уже выйти хотел, поинтересоваться?
- Я. Только душу растравил. Мне ведь теперь, сам понимаешь, нельзя с ними. Куда я к ним – с чужими документами? А ты – другое дело. Я многого не прошу, и они ничего такого, думаю, не будут просить … Ты у них - только так будешь, вроде батареи прикрытия. Ну – как? Согласен?
- Так точно! Согласен, товарищ майор! - с готовностью отозвался Сергей, втайне радуясь, что бывший штрафняк отказался от его помощи в деле восстановления справедливости. – Есть обеспечить прикрытие!
- Да ладно тебе, - отмахнулся танкист. - Не тянись. Был майор - да весь вышел. И еще, - добавил он, наклоняясь к уху Сергея, - прошу тебя: не говори им, что меня видел. Убит – и кончено дело. Я и так вон, поговорил сейчас с тобой – будто могилу разворотил… Эй, политрук, гляди-ка!
Сергей быстро глянул туда, куда указывал Рубен – но ничего не увидел. А когда обернулся, майора рядом уже не было – только между кустами мелькнула, удаляясь, темная тень. «Тьфу, дьявол! Попался, как мальчишка!»
***
Когда в зале началась суматоха, первой мыслью Женьки было бежать за Наталией, второй – получше спрятать деньги. Накидать им успели немало… Жалко будет потерять. Женька, схватив с крючка пиджак, юркнул в уборную и там, сложив деньги в аккуратную пачку, снова упаковал в ридикюль, а ридикюль спрятал под рубашку. Надел пиджак, застегнулся на все пуговицы – и только тогда тихонько выскользнул на улицу через черный ход.
Ни Наталии, ни странного военного, оравшего самую что ни есть блатную песню – ведь нашел же место, и нашел же, с кем связываться, черт его возьми! – ни капитана НКВД, снявшего у Цукеров угол, разумеется, уже не было видно. Куда они могли деться? Перейдя Театральный проезд, Женька остановился и попытался прикинуть, куда бы побежал он сам, если бы за ним гнались. Во дворы, в переулки, разумеется. Вот только – в какие? Вон их сколько тут – один другого темнее и шпанистее. И бегать по ним можно до морковкиного заговенья – да так никого и не найти. А Наталию в это время… Да еще и самому можно запросто попасться… Подойдут трое-четверо: дай, мол, закурить! Ну, да на этот случай у Женьки с собой финка, а уж совсем на крайняк – Шамело-Дельвинь. Правда, всего четыре патрона… Ладно, авось да как-нибудь отобьёмся! Набравшись храбрости, Женька, как в холодную темную воду, нырнул в путаницу дворов и двориков…
…Капитан Пинчук, донельзя довольный, что не лишился табельного оружия и не накачал себе на голову никаких из ряда вон выходящих хлопот, рассыпался перед Наталией в извинениях за, как он не без изящества выразился, «непотребное лапство», предложил проводить ее до дому. Теперь они шли по Москворецкой к Кремлю. Наталия снисходительно позволила взять себя за руку, чем капитан также был весьма доволен. Он попробовал было расспросить ее о Рубене, но она сразу же насторожилась, отвечала односложно – да мол, жили такие в доме напротив, в гости приходили, а дальше - подробностей не знаю, маленькая была, папа мне не говорил… Сергей, воспользовавшись моментом, принялся выяснять, кто Натальин папа и почему он позволяет дочке петь по кабакам, а узнав, что Лантауэр – академик и жуткий ретроград, вызвался уговорить его, чтобы разрешил дочери легально готовиться в консерваторию – а то ведь мало ли что может случиться с девушкой в темное время суток! «Не беспокойтесь, товарищ капитан! – мотнула рыжей головой Наталия. – Я не одна хожу!»
- С Женькой? – усмехнулся капитан. – А у Женьки пушка?
- Да какая пушка?! – она старательно сделала удивленное лицо.
- Вот и я хотел бы взглянуть, какая, - хитро прищурился капитан, радуясь возможности «прижать» строптивую девчонку.
- Товарищ капитан! Отпустите ее! – раздался сзади юношеский срывающийся голос. – Отпустите! Она не виновата ни в чем! Лучше меня арестуйте!
Капитан обернулся – перед ним стоял долговязый, чернявый, запыхавшийся пацан, в котором Пинчук узнал сына своей квартирной хозяйки.
-Женька, ты чего? – удивленно подняла брови Наталия.
-Действительно – чего? – повторил капитан. – Тихо. Никто никого на Лубянку тащить не собирается. Сейчас поймаем такси, отвезем Наталию и сами с тобой домой поедем, нечего по ночам шататься!...
Tags: Микроб и Сильва, писанина
Subscribe

  • Новая набережная

    На день города открыли, еще не все доделали, но кое-что уже есть. Покойтесь с миром, потраченные деньги: Остатки старой набережной: Качели -…

  • Только тех, кто любит труд...

    ...октябрятами зовут:))). Два вечера и добрая половина выходного - и завершена осенняя оконная опупея. Как раз до дождика успела. Плюс постирала…

  • Осень пришла...

    Не успела прийти - а уже так замаяла холодрыгой и дождиком! Обещают, правда, потепление - но очень ненадолго. Хорошо хоть успела позагорать 22-го на…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments