anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

далее

***
…Первый Украинский фронт. Декабрь сорок третьего. Изрядно поредевшая штрафная рота сидит в траншеях. Ждет задания. Наступление – завтра, в пять утра. А пока – сиди, кукуй. Хмарь. Холод. Ладно, хоть ветра нет. Утро, дьявол его дери. Девяти часов еще нет – а ощущение такое, будто дело скоро к вечеру. В блиндажик бы сейчас, в хороший такой, теплый, с крышей в три наката, да спать завалиться… Ага, товарищ политрук, размечтались! Может, вам еще коньяку генеральского в серебряной фляжке поднести? Серое тяжелое небо. В воздухе лениво кружатся первые снежинки-разведчицы – похоже, к ночи опять повалит так, что потом не пройдешь и не пролезешь… Мертвенно-белое, ровное, как простыня, поле. За полем – лес. За лесом – Барановка. В Барановке – немцы. Сидят, небось, в хатах, сволочи, жрут да греются… Тихо. Непривычно тихо, даже как-то не по себе.
Скрипит снег под ногами. Пинчук нехотя опускает бинокль, оборачивается и видит перед собой Володьку Козаряна.
- Дозвольте полюбопытствовать, товарищ политрук! – Володька протягивает руку к биноклю.
- Было бы на что смотреть! – холодно, с высоты своего положения, отвечает старлей, но бинокль всё-таки дает – жалко, что ли, пусть полюбуется.
- Вы совершенно правы, товарищ старший лейтенант: смотреть там не на что, - соглашается Козарян, таким же официальным, штабным тоном, так, что со стороны и не понять, кто из них старше по званию. – Смотреть не на кого. Зато есть, за кем присматривать.
«Вот уж точно, - думает политрук, - не знаешь, за кем присматривать: то ли за немцами, то ли за тобой, Козарян!»
В общем-то, в Пинчуковой роте все хороши – на то и штрафная она: домушник на мокрушнике едет, щипачом погоняет. Глаз да глаз за ними… Но Козарян – особая статья. То есть, статья-то простая, как валенок: что тут мудреного – сел главбух за растрату? А вот мужик непростой. С хитрым замком ларчик…
Отчаянный. Казалось бы, бухгалтер, крыса канцелярская, штатский до отвращения, должен бы каждой пуле в пояс кланяться. А он – сколько раз за трофеями ползал «на ту сторону», потом шнапсом угощал (политрук, естественно, гордо отказался – не по чину ему!) и щеголял летом, было дело, в сапогах офицерских кожаных (шутил: «Форма номер восемь, что у врага стырили, то и носим!»).
И языков Козарян пару раз приволакивал по собственной инициативе. Оформляли их конечно, на тех, кому это по уставу положено, но шепотки-то по окопам – куда их деть?
Никакого начальства не признает над собой, ну разве что кроме командира дивизии. А политрук отдувайся: почему плохо личный состав воспитываешь? Поневоле разозлишься да пожелаешь втихаря Володьке пулю словить, да поскорее! Хотя и неплохой мужик, хладнокровный, храбрый, и голова на плечах есть. Эх, Козарян… Тебе бы партизаном быть – цены б тебе не было! А у Пинчука в роте твои закидоны на дух не нужны…
Вот и теперь – нюхом чует политрук: что-то да этот отчаянный да выкинет… Обычно от Козаряновских острот уши вянут - а тут гляди-ка: будто за ночь академию Генштаба окончил! Неспроста...
- Ну, Козарян, и что же вы там высмотрели?
Володька наклоняется к политрукову уху и шепотом роняет, как кувалду на ногу, только одно слово: «Танки».
-Где?! – политрук хватается за бинокль. – Что за дезинформация?! (Накануне вечером из штаба передали: в Барановке пехота, рота от силы).
- В Барановке. – Козарян смотрит на политрука, будто на несмышленого младенца.
- Да что за пораженческие настроения, рядовой Козарян! – шипит политрук, оглядываясь, не слышит ли кто, и главное, нет ли где поблизости ротного. Да что Володька такое несет, контузило его, что ли?! Ведь разведка…
- К черту вашу разведку! – так же, сквозь зубы, шипит в ответ невозможный Козарян, в упор глядя на Пинчука. – В разведку ходят не глядеть, а высматривать! Так им от меня и передайте!
И совсем тихо, одними губами, шепчет: «Я ночью ходил туда».
- Опять?! – старлей готов пристрелить Володьку на месте. - Ты что, Козарян, совсем, что ли, одурел? Да кто тебе...?!!
- Тише, - Володьке совершенно наплевать на начальственный гнев, он даже не считает нужным это скрывать, и Пинчука это бесит. – Говорю же вам – танки в Барановке, - продолжает штрафняк, резко переходя на обычный свой тон, будто опомнившись. - Полная рота – не меньше. Ну и пехота к ним в довесок – этих не считал, некогда было. Машины на ямах, в ямах костры. Закоптили, суки, всю деревню – дышать противно.
- Костры? – старлей недоуменно смотрит на Козаряна.
- Движки грели, гады, - снисходительно поясняет штрафняк. – А раз ночью движки, значит, утром заводи, поехали. А у нас и встречать гостей нечем. Бегите бегом к связистам, да просите в дивизии подкрепление! Да соседей известите!
«Еще распоряжается! Да в конце-то концов…!» - с ненавистью думает Сергей и уже лезет в кобуру за пистолетом, чтобы Козаряна «за паникерство по законам военного времени», но тут со стороны леса доносится пока еще едва уловимый гул моторов. Старлей хватается за бинокль – так и есть! От леса отделяется жирная грязно-белая точка - ни дать, ни взять, клякса голубиная. За ней - вторая. И третья. Их еще не разглядеть без бинокля, но Козарян по лицу старлея понимает, что произошло.
- Ну что? Убедились, товарищ политрук? – спрашивает он спокойно, будто разговор идет не о жизни их и смерти, а о качестве трофейной тушенки. – Звоните в дивизию, пока не поздно – иначе эти сволочи фронт прорвут. Я сам бы связался – да меня не послушают…
- Сколько их там, Володя? – спрашивает политрук внезапно севшим голосом.
- Я же говорю – рота. Десять машин. А у нас – ни бутылочки. Звоните комдиву, не тяните! Бегите!
И старлей бежит, чувствуя спиной недоуменные и тревожные взгляды штрафняков; на полпути сталкивается с ротным, Пашей Цепковым, оказывается, тот уже связался со штабом дивизии. Там какой-то адъютантик - сбоку бантик послал Пашу к такой-то матери и пригрозил расстрелять, если Паша еще раз позволит себе так глупо пошутить. Потому как согласно данным разведки… Тьфу, чтоб их всех!
Господи, да что же делать?! Политруку отчаянно хочется послать всех по матери, сесть на мерзлую землю и завыть – а что еще остается? Только ждать, когда фрицы котлет из тебя наделают!
***
Грязно-белые страшилища, рыча и лязгая, ползут к ним. Их не десять, а только три – головной дозор выслали. Не тигры – обыкновенные Т-4. Без десанта, одни коробочки. И то хлеб, как говорится. Но все равно - на букву «хрю» положение. Интересно, есть ли среди них тот, которому Рубен ночью комьев земли в ствол наворотил? Жалко, что только одному - к остальным не подлезть было...
Чудища ближе... Ближе... Уже можно ясно разглядеть их уродливые хоботастые головы, гусеницы, кресты… Рубен приникает к биноклю, уже не спрашивая разрешения. Вот она - головная машина. Хороша машина! Громадина – сорок тонн, не меньше. Ствол… а к нему внутри – до черта снарядов. Гусеницы – дави врага в лепешку! Люк механика-водителя… Смотровая щель. Смотрит в нее сейчас какой-нибудь Ганс или Фриц, истинный, мать его за ногу, ариец, прикидывает, тварь, как по «иванам» сподручнее проехаться…
Такую бы махину сейчас – да нам бы в руки! Да кто ж доверит боевую машину штрафняку… Можно подумать, мы кого-то спрашивать будем! Так… подпустить поближе, чтобы наверняка… И бить в смотровую щель – его ж остановить надо, гадину! Что там этот ротный орет? Вперед, в атаку? Ладно, дорогой, будет тебе атака. Только подожди немножко… Черт, да куда ж их раньше времени понесло, дураков? Нервы сдали у ротного… Треск пулеметов. Грохота пока не слышно – снаряды, сволочи, берегут! Покосили ребят, как траву сорную… Старлей, конечно, подзуживал, идейный, матери его черт! Нас тут и так – ты да я, да мы с тобой, а они – туда же, ура, за Родину! Ну что бы подождать немного…
Ничего - кто умный, тот не побежал, остался. И умных, похоже, большинство… Ничего. Сейчас мы их… Если получится… Что значит если?! Обязательно получится!!
Рубен тщательно прицеливается. Выстрел. Ах ты, черт, промазал! Ну-ка, еще… Выстрел. Ага, есть! Танк будто споткнулся, растерялся, тычется в разные стороны, как слепой кутенок, и замирает. Так… Сейчас мы его… Рубен уже готовится вылезти из траншеи, но чудовище вновь оживает и приходит в движение. Ах ты, гнида! Ну, ничего… Выстрел. Вот так! Стоять, Зорька! Ага, и остальные притормозили – дисциплинированные, мать их! Совсем близко встал. У самой траншеи. Хорошо.
Ползком до танка – только бы не подстрелили! Взобраться на броню. Еще пара одиночных в смотровую щель. Изнутри слышны проклятия и стоны. Выстрел. Тихо. Всё. Готовы, сучьи дети! Откинуть крышку водительского люка, скользнуть внутрь. «Так, что у нас тут? Четыре дохлых фрица – или полудохлых, теперь уже неважно. Быстро обобрать – не оставлять же им оружие! - и спустить в десантный люк, к чертям собачьим! Ох, черт, тяжелый боров попался! Снаряды. Полный боекомплект. И осколочные, и бронебойные. Сразу бронебойный – в ствол. Горючка – почти полный бак. Превосходно. Рация. Работает? Работает! Прием. Чего? Обер-лейтенанта Краузе позвать? А мне, битте, фюрера вашего сраного, из бункера вперед ногами! Я, я, аллес гут, фрикцион капут! Айн момент, только шнурки погладим! Марш форвертс, и не рассуждать у меня! «Хайль!» - Подыхайль! Катитесь цум тойфель гроссмуттер, гниль ходячая!»
Открыв люк, Рубен пытается оценить обстановку. «Так, значит, пошли, голубчики. Послушались меня, как бараны - собаку. У них кто палку взял - тот и капрал. И моторные отсеки, задницы свои вонючие, мне подставили: дери – не хочу! А потому что приказано! Эх вы, куклы безголовые... А туда же, с нами воевать! Двое впереди – еще не беда. Но если остальные сейчас попрут сзади… Не ахти будет ситуация... Ладно. Была - не была».
Пересев на место башнера, Рубен для виду поводит стволом из стороны в сторону, прицеливается – и стреляет. С левого танка башня слетает, как шляпка с гриба-дождевика. Хорошо, навыка не потерял! Ну как, сволочи, вкусно? Добавки дать? Ага, второй бортом повернулся – удирать собирается! Вот мы ему в этот борт болванку и вкатим! Готово, раскочегарили! Уцелевших танкистов Рубен щелкает из пулемета, как тараканов.
Порядок. Теперь жди гостей из Барановки. А пока… «Проехать по полю – может подберу кого из наших… Так… Давай потихоньку… Хороша пушка у фрица, ничего не скажешь - зверь пушка. А двигло ни к черту. Надо бы раза в полтора мощнее под такую броню. Скорости не жди никакой. И бензин, наверное, жрет – как в прорву. Эй, есть кто живой? Ни звука, ни движения в ответ. Капец. Все – в решето. Эх вы, ура-командиры… Так, притормози! Похоже, один шевелится!..»
***
…Больно… Больно и страшно. От страха сводит мышцы. От боли зеленые круги в глазах. Господи, зачем я попросился в эту «Шуру», зачем я пошел в это ВПУ, в этот военкомат, зачем эта война, - мама, роди меня обратно!! В бок будто раскаленный лом всадили и медленно проворачивают. В руку крыса вцепилась – и грызет, грызет, гадина! Санитары не идут… Да какие, к дьяволу, санитары?! Наших всех постреляли… И он, замполит, патроны все расстрелял, себе не оставил… Возьмут в плен, будут звезды на спине вырезать, факелами поджаривать… а может, и возиться не станут, просто проедут по нему, как по грязи, и ноль внимания. Мотор ревет. Совсем рядом. Вот подползет сейчас громадина на железных лапах, хрустнут кости под гусеницами – и не будет на свете Сережи Пинчука…
Рев оглушает. Сергей невольно зажмуривается, но ему тут же становится стыдно за свою трусость, и, решив встретить смерть достойно, он приоткрывает глаза. Танк над ним. Сквозь зеленые круги старлей видит его грязное, с примерзшими комьями глины, крокодилье брюхо, хищно скалящиеся траки. Открывается десантный люк. Сейчас… Из люка высовывается… Сергей моргает, не веря своим глазам! Козарян! Да нет же, это бред, агония… Откуда ему тут взяться?!
- Ну что, старлей – залазь, покатаемся!..
***
…Штрафняки, затаив дыхание, глядят на небывалую схватку. Из начальства в траншее остался только командир третьего взвода, младший лейтенант Степан Литвиненко, белобрысый, конопатый, толстенький, - штабной писарь, угодивший в штрафную то ли за путаницу в каких-то бумагах, то ли за перемигивания с комдивской пэ-пэ-женкой и в командиры вышедший просто потому, что не положено взводными ставить уголовников. В роте Степана крепко недолюбливают - и не столько за писарство, сколько за вздорный характер и недалекий ум.
Теперь взводный, у которого хватило соображения, бросившись для вида в атаку, при первом удобном случае упасть и тихонько отползти назад, мечется по траншее и что-то болбочет про Родину, долг и тому подобное – выслужиться хочет, трус. Пистолетом размахивает - того и гляди, кого-нибудь угробит!
Пуля чудом не влетает в открытый мехводовский люк – «Политрука чуть не задел, чучело! Неужели еще не понял?»
Писарь едва штаны не марает, когда лязгающая махина вдруг оказывается совсем рядом, и ствол почти упирается ему в лоб: «Степ, тебе ранение нужно? Может, тяжелое? Сейчас устрою!» Степкино возмущенное квохтанье тонет в потоке восхищенной ругани:
- Ну, Володька, мать твою! Ну, отмочил! Качать его!
- Некогда, - гасит их радость Рубен. – Сейчас остальные попрутся. Их там еще семь штук.
- Что делать-то будем? – протолкавшись вперед, спрашивает Никола Рощинский.
- Драться, - отвечает Рубен спокойно и твердо. – Поедешь со мной?
- За трофьём, что ль? А чего не поехать-то! – смеется Никола, будто речь идет о поездке на рыбалку. - Хрен ли нам! Ты только покажи, куда там чего втыкается!
- Садись. Заряжающим будешь. Вот сюда.
Козырной быстро, в двух словах, объясняет Николе, где какие снаряды, и как их засовывать в орудие, - откуда знает?! Ладно, сейчас не до этого.
Взводный что-то там верещит про СМЕРШ и самовольное оставление позиций, но его открытым текстом посылают по матушке, по Волге. Даже политрук не возражает, притворяясь, будто не услышал.
***
Сергей с удивлением ловит себя на мысли, что его совершенно не возмущает происходящее. Более того, он сам бы сейчас с превеликим удовольствием врезал по морде Степке-дураку. Но ведь так не должно быть! И так нельзя думать! Откуда это взялось?! Наверное, виноват трофейный коньяк, которым накачал его Козырной, чтобы не было так больно.
Снова бормочет рация. Козырной делает знак – мол, тихо! Сергей с тревогой вслушивается в чужую речь – будто дотянулась до них оттуда, из-за леса, лапа рыжая, волосатая, в сером мундирном рукаве, и вот-вот схватит за шиворот. Невольно хочется втянуть голову в плечи. Противно. А Козарян – гляди-ка! – без запинки лает в ответ: «Хайль, гут, яволь, герр оберст, марширен…» Нет, ну что это такое?! И где он выучился?!
-Рядовой Козарян! Что за переговоры с противником!? – Сергей пытается приподняться с сиденья.
-Да сиди ты, слабосильная команда! – отмахивается Козырной. Но потом, поймав вопросительный взгляд Николы, все же снисходит до объяснения: «Выманить их на открытое место хочу. Чтобы бить было удобней!» И, высунувшись из верхнего люка, дает его, Сергея, подчиненным, инструкции, будто всю жизнь только этим и занимался, - ничуть не смущаясь его, политрука, присутствием! Да кто он, в конце концов? Сергей кое-как открывает передний люк, чтобы хотя бы слышать, какие распоряжения угодно будет отдать Козырному.
- Мужики, - объясняет Володька спокойно, как человек, который принял окончательное решение и которому терять нечего, - значит, так: они сейчас попрут. Я им наговорил, будто те два гада на «диких» минах подорвались, но я, мол, всех русских перебил, а кто остался, тот обратился в позорное бегство. Наврал им, что тут ничего, кроме пустых окопов, чтобы они без страха из леса вылезли. Понятно? Сейчас вы все попрячьтесь и сидите, будто вас нету. А мы с Николой поедем… Встречать гостей.
И – Сергею: «Вылазь, старшой. Приехали».
Пинчук, собравшись с силами, решительно качает головой: «Никаких «Вылазь!» Я - с вами. Одних не пущу». Если ему суждено сегодня пасть смертью храбрых, думает политрук, то какая разница, где это произойдет. Но, по крайней мере, никто впоследствии не скажет, что он, старший лейтенант Пинчук, проявил непростительную безответственность, отпустив двух штрафняков-урок без присмотра в этот невероятный… рейд? Налет? Разведку боем? Тьфу, ведь не придумаешь, как и поименовать-то в рапорте эту авантюру!
Козарян на минуту задумывается, потом, выругавшись, машет рукой: «Черт с тобой, политрук! Только под руку не суйся».
Выглядывает из люка, отстранив Николу: «Ребята, прячьтесь! Идут». Прыгает на мехводовское место.
Кричит тем, кто в траншее: «Не вернемся – считайте ком… А, черт с ним, считайте - освободились вчистую!» - и с силой захлопывает люк…
***
«Вот они, красавцы! Клюнули, дьявол их возьми!» - Рубен чуть ли не прижимается лицом к смотровой щели, стараясь получше разглядеть противника. Четыре жабы на гусеницах. Три в ряд и одна сзади. А должно быть семь. Рация хрипит что-то неразборчивое. Ничего, сейчас поближе подойдем – разберемся. Вот так. Хорошо. Если бронебойным – точно башню снесет. Рация говорит неприятным, квакающим голосом – какой-то гауптман Миллер поздравляет какого-то Герхарда с победой… «Так, Герхард – это, очевидно, я. А Миллер этот, мать его так, мое непосредственное начальство. Что ж, приятно познакомиться, герр гауптман. А где еще трое? Так-то наша рота своих героев встречает? Ах, по деревне рассредоточены, попозже подтянутся? Ладно, мне пока и четверых за глаза хватит. Железный крест? Я, я, данке шен, герр гауптман, всю жизнь, знаете ли, с пеленок мечтал, сейчас просто разревусь от счастья! Так, бронебойный в стволе. Бить по орудию, в маску. Держитесь, сволочи: сейчас я вас тоже буду... крестами награждать!»
Выстрел. Башня у того, что в середине, нелепо запрокидывается назад - кажется, что танк пытается встать на дыбы. Рубен сам загоняет в ствол поданный Николой снаряд. Никакой суеты, никакого дерганья. Всё быстро - но четко и плавно. Знаем. Тренировались. А ну, пока фрицы не очухались, еще раз - так же! Огонь!
Есть. Второго завалили. В боевой отсек. Не вылезут, гады!
Политрук, оторвавшись от триплекса, изумленно моргает и левой, здоровой рукой неуклюже пытается протереть глаза, - смотри, смотри, старлей! Будешь потом рассказывать... Да только кто же поверит, будто бухгалтер Козарян...
Рация отчаянно вопит. Болванка ударяет в башню. «Ага, очнулись, заразы! В голове звенит – ничего, отойдет. Не контузило, и ладно. Вскользь прошла болванка. Стрелять не умеют, сверхчеловеки несчастные. Ну-ка, где он там? Удирает. Пушкой назад. Похоже - с ходу стрелял. А с ходу в цель – это надо уметь, а он не умеет... А мы вот его, клятого, в зад бронебойным… Красиво подлетел, паршивец. Так-то, герр юберменш. Ты ударишь – я, бля, выживу. Я ударю – ты, бля, выживи!
Так, у нас же тут еще четвертый шарашился – я ж про него совсем забыл! И где он у нас? В кустики забился. В штаны наложили от страха, твари. Наложишь, когда ствол разорвало, как луковое перышко, на шесть кудряшек – красиво, прямо как в парикмахерской! Не зря я ночью старался… а они дрыхли, как сурки, с часовым за компанию… и заглянуть в ствол перед выездом, видно, не судьба была. Эх вы, вояки, в бога-душу-вашу мать… Да у меня в полку вы б с гауптвахты не вылезали!»
Рация верещит что-то совсем отчаянное: то ли аллес цурюк, то ли Герхард ист ферюкт, да еще что-то про диверсию, - очевидно, тем трем экипажам, что застряли в деревне. Ничего, красавцы. Хоть зацурюкайтесь вконец – а все равно никуда вам от меня не деться! Ба-бах! – бронебойным в боевой отсек: а не болтай лишнего!
Ну вот, теперь можно передохнуть. Рубен откидывает крышку люка и с наслаждением подставляет лицо ледяному ветру. Снег повалил… Снежинки садятся на лоб – и тают. Как славно, что они тают. На башне справа вмятина – ничего, не смертельно. Легко отделались. Неизвестно, как еще выйдет с остальными… На плечо ложится рука. Никола. Толковый мужик. Из него, пожалуй, танкист неплохой бы вышел.
-Слышь, командир! Глянь-ка! Ведь наши ползут! Во-он, левей гляди!
Точно. Ползут. Человек десять. Тут еще гильзы не остыли, а урки, самые отчаянные, по трофеи пошли. А в деревню они по трофеи, интересно, не согласятся съездить? А, Никола? Как думаешь? Взять на броню десант. Под брезент. Пускай палят из дырок. А что, это мысль. И Федьку-Воронка с финкой – командиром отделения. Если бы еще кого-нибудь на курсовой пулемет, вместо политрука, чертова дуралея! Слышь, старлей, как ты? «Ничего…» Вижу, что ничего. Губы цвета телогрейки, глаза закрываются, вот-вот с сиденья свалится. А туда же, поперся, следить за нами… И что с ним делать? Некогда в санбат переть! Вот и пусть сидит - в конце концов, сам напросился. Не замерзнет, по крайней мере. Слышь, Серега, глотни, что ли, еще коньяка? Да шоколада погрызи – тебе кровь надо восстанавливать… Откуда столько? Говорю ж тебе, трофеи. Фрицы – твари запасливые… Все расселись? Поехали!
Tags: Микроб и Сильва, писанина
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments