anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

далее

***
…Наталия пела веселые довоенные песенки – из «Волги-Волги», из «Веселых ребят», носились взад-вперед официанты – с запотевшими графинчиками, со шкворчащим на маленьких сковородочках мясом, смеялись женщины, звенели бокалы…
Вот только Рубену не веселилось – хоть расстреляй. И водка не помогала, хоть он уже второй графинчик под карский шашлык приканчивал.
Угрюмым, тяжелым взглядом обводил он собравшихся. Все веселые, беззаботные… В погонах со звездами, ордена сверкают… У всех, наверное, жены есть, дети… У каждого, конечно, есть свой угол… Прописка… И у всех, разумеется, документы в карманах. Настоящие, без сучка, без задоринки, документы. И в документах означены настоящие имена! Можно не бояться, не бегать, не прятаться…
Только сниться может такое счастье Володьке Козаряну. Хоть и воевал он, и не хуже всех воевал, и ранен был, да не один раз (Искупил вину кровью, называется! Что ему, Рубену, было искупать?! Дерюгину подлость и зависть?!), и перевели после госпиталя в обычную пехоту, и даже медаль «За отвагу» дали, за Берлин, – а всё равно, как был, так и остался: штрафняк, клейменый, запятнанный, судимый. Подозрительный элемент. Для любого участкового готовый козел отпущения. Где справедливость?! Где-где – в «Красной звезде»!
В нем будто медленно сжималась пружина горечи и обиды – сильнее, сильнее… Будто тугой курок взводили.
А тут еще вошли четверо молоденьких лейтенантиков – видно, выпуск отмечали – сели за столик возле эстрады, и давай сплошь самые что ни есть казенные песни, ура-кричалки заказывать: «Широка страна моя родная…», «Разя огнем, сверкая блеском стали…», «Если завтра война…». Наталия пела – как откажешься?
А кому, спрашивается, ура кричать? Тем, кто ему, Рубену, жизнь поломал и этим мальчишкам, не дай Бог, изломает (не один, ох, не один Васька Дерюга в России-матушке!)? И Пинчук сидит, прихлопывает, подпевает, улыбается, дурень правильный! Политрук – что с него взять, ему по уставу полагается. «Малой кровью, могучим ударом…», - если бы вы знали, мальчики… Если бы могли понять…
Допевая последний куплет, Наталия с ужасом увидела, как Рубен поднялся, едва не опрокинув столик, и направился к ней – «Тьфу, псякрэв! – подумала девушка, машинально допевая последние слова и раскланиваясь. – Что ему еще? Сидел бы и сидел, как все… И надо же было так напиться…»
Один лейтенантик, рыженький, в конопушках, протягивая Наталии деньги, заикнулся было про «Утро красит нежным светом…», но осекся, увидев подошедшего Рубена.
- Хватит, мальчики…
- Что? – пискнул лейтенантик.
- Хватит, говорю, маршировать, – взгляд майора, как заводской пресс, придавил свежеиспеченных лейтенантов. - Тут вам не Красная площадь, и не ноябрьский парад.
Лейтенанты («Танкисты!» - улыбнулся про себя комполка) недоуменно воззрились на него: это что, мол, еще за чудо неуставное? По форме рядовой демобилизованный, а по манерам – не меньше полковника! Но где это видано, чтобы настоящий советский полковник в общественном месте говорил такое?!
Пинчук тоже уставился на чудного рядового, будто на свежую бомбовую воронку, внезапно разверзшуюся у самых его, Сергея, ног.
В голове у Пинчука, как колесики в сломанных часах, бестолково крутились три мысли: «Не было печали!», «Откуда эта морда вынырнула?» и «Надо что-то делать!» Но – что? Еще ведь опростоволосишься - и прости-прощай, не начавшись, карьера в «органах»!
- Слышь, детка, наплюй ты на это всё… Давай нашу! Знаешь? – Наталия, отступая от него, нерешительно покачала головой. «Не знаешь… - протянул он разочарованно. – Впрочем, откуда… Ладно, не беда… Сейчас научу!»
«Я помню тот Ванинский порт, и рев парохода угрюмый, как шли мы с этапа на борт…», - казалось, заорал, захрипел, завыл сам Гулаг, яростно, страшно, безысходно...
Все присутствующие сперва, как один, обернулись на этот волчий вой – и тут же, как один, будто их ветром пригнуло, старательно уткнулись в тарелки и занялись закусками: «Ничего не видим, ничего не слышим, сидим тихо-мирно, салат жуем!»
Директор выглянул было в зал, ахнул, всплеснул руками, и тут же побежал, включил радио на всю катушку, репродуктор жизнерадостно заверещал что-то про ударный и радостный труд. Но где было старенькому репродуктору перекричать командирский баритон майора, привыкший состязаться с танковыми моторами!
К третьему куплету, когда «восстал на пути Магадан», капитан Пинчук наконец собрался с мыслями. Поднялся, встал перед орущим песню бывшим зэком (а кто ж это еще мог быть?! Эх, зря выпустили!!) и, стараясь говорить как можно решительнее, потребовал «немедленно это безобразие прекратить».
Зэк, как ни в чем не бывало, допел куплет, и только затем вперил в Пинчука взгляд, в котором снисходительная жалость смешивалась с невыразимым презрением.
- Эх ты, политрук (последнее слово прозвучало, как матерное ругательство)! Испортил песню!
- Что значит - «испортил»?! Что за вражеская пропаганда в общественном месте?! – закричал Пинчук во весь голос. («А ведь морда-то знакомая… Только откуда? С фронта? Ну да, откуда ж еще…»)
- Всё тэбе пропаганда мэрещится, палитрук… - негромко заговорил распоясавшийся дебошир, теперь его армянский акцент стал заметнее – от злости, должно быть. – Удывляюсь я на тэбя, политрук. Вродэ, нэ мальчишка уже, вайну прошел, чэтыре звездочки заработал – а так ничего в жизни и нэ понял…
- Да я тебя сейчас… Патрулю сдам! В комендатуру! – орал выведенный из себя Пинчук. - Под трибунал пойдешь!
Хулиган спокойно стоял и слушал, как Пинчук сыплет угрозами. Только девушку-певицу отодвинул чуть назад, собой заслонил. И ясно было как день, что явись сюда хоть все московские патрули и комендатуры, и достань Пинчук сейчас хоть целую пачку новеньких красных корочек – несусветный зэк так и будет стоять спокойно и глядеть на капитана сверху вниз. Потому как отнять капитану у зэка нечего.
Капитан нутром чуял превосходство над собой этого «врага народа» - превосходство, необъяснимое с точки зрения логики, - и это еще больше распаляло его. Ну, где это видано, чтобы какой-то там… в полинялой гимнастерке… «И вообще, что это такое?! Я ему офицер, или кто?!» Пинчук, забыв, что он в штатском, и окончательно озверев, выхватил пистолет: «Гражданин, вы арестованы!»
- Дай-ка сюда пушку, Серега. Еще угробишь кого-нибудь. – Пальцы зэка, будто тисками сдавили Пинчукову руку, капитан чуть не вскрикнул. Пистолет упал на эстраду, девушка быстро подобрала его. («Серега?! Да где ж я видел эту физию, мать ее?!»)
Лейтенанты, все четверо, поднялись было политруку на подмогу – а Рубен взял да и толкнул его этак легонько, прямо на них развернул, - все пятеро чуть не шлепнулись вместе со столом.
- Эх вы, вояки! Впятером на одного! – рассмеялся майор. – Усы сперва отрастите, да пороху с мое понюхайте!
И шепотом: «Наталия, уходим!» Схватил ее за руку, и бегом к окну. Подхватил на руки девчонку, высадил, сам выбрался, и – ходу!
-Стой, стрелять буду! – закричал вслед Пинчук, и осекся: стрелять? Из чего?! Ах ты ж, мать-перемать твою! Уволокла чертова девка табельное оружие!!
Отчаянно матерясь про себя, капитан выскочил через то же окно в темноту и бросился в погоню…
***
…Перебежав Театральный проезд, парочка выскочила на Никольскую, нырнула в темный лабиринт переулков и дворов, и капитан потерял их из виду. Забежали, наверное, в какой-нибудь подъезд – ищи-свищи! Сколько их тут, этих темных подъездов, арок, проходных дворов, черт их возьми! И попробуй, обыщи их все один! Вернуться в ресторан и позвонить в милицию? И что вы, товарищ капитан, им станете говорить? Что у вас какая-то пьянь в кабаке пистолет вышибла, а какая-то пигалица, птичка певчая, мать ее тудыть, подобрала и хрен знает, куда утащила? Вот ведь, дьявол их дери, положение, тудыть их всех в хвост, в нос и в гриву, от Москвы до Берлина из трех пулеметов на ржавом ЗИСе… Застрелился бы Пинчук на месте – так ведь, опять-таки, не из чего!
Капитан еще некоторое время кружил по темным лабиринтам – уже без цели, потеряв надежду, просто чтобы делать хоть что-то, - так оса, влетевшая в форточку, таранит головой стекло. Никого. И ничего. Как и следовало ожидать. Позор. Скандал. Трибунал. Ноги сами понесли его по Рыбному к улице Разина, а оттуда по Москворецкой – на набережную. Сигануть с моста вниз головой – только это Пинчуку теперь и осталось.
Он свернул в сквер, не разбирая дороги, распугивая влюбленные парочки. Сел – точнее, упал - на скамейку возле старого дуба («Тьфу, как в тургеневском романе!») Закрыл руками лицо. Подумал, что сейчас расплачется – и пусть, никто не видит, да если и видят, то какая ему теперь разница.
И тут он уловил сзади еле слышный шепот: «Это же он, дядя Рубен! («Рубен?! Кто такой, почему не знаю?») Давайте, я схожу, ему отдам! У Женьки пушка есть – на кой нам вторая, да еще табельная?» Пушка? Табельная?! Сергей весь подобрался и навострил уши, как охотничья собака. Но не оборачивался – спугнуть дичь боялся. Тишина. И снова шепот – голос хриплый, низкий (тот самый!): «Отдай. Только гляди, чтобы он в спину тебе не шмальнул – с него теперь станется!» «Да что за чертовня! За кого он меня, в конце концов, принимает?»
Шорох легких шагов по траве. Девушка идет медленно, крадучись. Боится. («Чего бояться? Не съем!»)
-Дяденька, а дяденька! - подошла, села – на самый край села, как птичка, чтобы сорваться в любой момент. И «макарова» за рукоятку держит – стволом вперед, вот-вот выпалит! – Не подскажете, где тут милиция? А то я тут нашла, валялся под деревом…
- Дай сюда! – кинулся, схватил ее за руку, пистолет вырвал, засунул в кобуру. – Под деревом, говоришь? Я тебе покажу – под деревом!
Озлился, сдавил ей руку изо всех сил. Рука тонкая, как детская – косточки вот-вот треснут. А она вырывается, шипит: «Пусти!» «Еще чего! Пусти! После всего, что они со мной… Но какая же она красивая… Не потащу в отделение – благодарна будет по гроб жизни…»
Притянул к себе, обнял, она ладошками ему в грудь уперлась, отталкивает… Да ладно, певичка, не ломайся…
И тут почувствовал железные руки у себя на плечах.
- Слышь, политрук! Ты бы руки не распускал бы! Отдали тебе пушку? Отдали. Чего к девчонке приставать?
-Да ты что себе позволяешь, пьянь кабацкая! – взрывается капитан. Теперь, когда пистолет при нем, он снова чувствует себя сильным. Однако же, не настолько сильным, чтобы спокойно смотреть в глаза этому «зэка» - Да я же тебя с твоей шалавой…!
-Что? – насмешливо спрашивает голос сзади. – Под трибунал? Не пугай. Был я там. И еще в очень многих местах был, какие тебе, Серега, и не снились… А ручки шаловливые от девушки убери. Ты не в Берлине, и она тебе не немка пленная…
Капитан нехотя выпускает девушку – этот бешеный, по всей видимости, способен на что угодно! Но всё еще не сдается:
- А ты, вообще-то, по какому праву тут раскомандовался? Кто ты, вообще говоря, такой?! Сперва пропаганду развел, потом драку устроил, оружие присвоил противозаконным образом…
- Да ладно тебе, политрук… - Пинчука еще больше бесит этот спокойный усталый голос, - ну как с подростком разговаривает, чтоб его!
- Да ничего я не присваивала! – встревает девушка. – Подобрала просто с полу!
- Вот именно! – подтверждает зэк, и капитан спиной чувствует его снисходительную усмешку. И в самом деле, как этих двоих тащить в отделение? За какое преступление? Песню к делу не подошьешь, пистолет в кобуре.
- Нет, ну кто ты такой, чтобы так с офицером разговаривать?! Совсем победители разболтались!
Руки на плечах капитана становятся еще тяжелее. Взгляд зэка упирается капитану в затылок, будто ствол пистолета, - капитану почти чудится щелканье курка.
-Во-первых, Серега, - хрипит зэк в ухо капитану, как гвозди вбивает, - я тебя постарше буду лет так на надцать. Во-вторых, я таких, как ты, ретивых за нарушение формы одежды на гауптвахту сажал («Зэк? Капитана?! На гауптвахту?!»). А в-третьих, вспомни, кто тебя на танке катал по Барановке!..
Капитан вздрогнул: «Козырной! Володька! Ты, что ли?!» Пальцы зэка разжались: «Ну, я»…
Tags: Микроб и Сильва, писанина
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments