anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

далее

***
- Нет, Жень, ну так же нельзя, в конце концов! Ну это же домострой какой-то! Дичь допетровская! Да на чёрта мне сдался этот институт, когда я эту дурацкую биологию – ни в зуб ногой, хоть готовься, хоть заготовься! Не хочу я с микробами возиться! Я петь хочу!
- Ну… Наталия… Со мной ведь возишься…
- Так ты другое дело, Микробик… - Наталия придвинулась ближе и тихонько погладила Женьку по плечу. Потом подмигнула и замурлыкала тихонько: «Женька-микроб училку вгонит в гроб…» Вдруг резко оборвала песню и снова заговорила, быстро, горячо, торопясь излить бессильную обиду: всё так хорошо складывалось, она познакомилась с учительницей пения – с настоящим профессором из консерватории, профессор Наталию как послушала - ахнула, сказала – на сцену хоть сейчас. Меццо-сопрано у Наталии, от природы поставленное, диапазон – три октавы! Но профессор берет двадцать пять рублей за урок, а заниматься надо каждый день, иначе толку не будет. А отец уперся: не дам денег, и всё! Пение – это несерьезно, ты должна стать ученым-биологом! Династию, видите ли, надо продолжить! Да какая, к черту, наука? Из Наталии биолог – как из авоськи парашют!
Был июнь сорок четвертого. Они – шестнадцатилетние - сидели на траве в Александровском саду, под самой Кремлевской стеной. Наталия – высокая, гибкая, тонкая, но не хрупкая, все нужные округлости на месте, коса толстая, темно-рыжая, изумрудные глазищи, точеный профиль. И Женька рядом – несуразица ходячая: тощий, ноги-руки длинные, нос большой, горбатый – отцовский, физиономия в прыщах… Тьфу! Таскает его за собой Наталия, как щенка на веревочке. Тоже парочка – домработницын сын и академикова дочка! И мать твердит: не по себе, мол, дерево ломишь, дурень! Девчонке забава, а он втюрился по уши…
- Ну что ж теперь сделаешь… - грустно протянул Женька. - Отец все-таки… И деньги - его…
- Да ну тебя! – вспыхнула она. – Нужны мне его деньги! Сама заработаю!
- Это как? – он удивленно вытаращил глаза. Зарабатывать означало для него стоять у станка… Ну, или шваброй махать, как мать, или шить… или еще что-нибудь такое… В общем, вкалывать. Но ведь не встанет же к станку Наталия! И швабру не возьмет. Не для того она создана. Нет, уж лучше он, Женька, опять на завод наймется – пропади оно пропадом, это образование!
- А вот так, обыкновенно, - она по-кошачьи сощурила зеленые глаза. – Есть одна идея. Завтра вечером жди у черного хода, часиков в пять. Только мамаше своей ни слова! Придешь?
Он кивнул.
-Точно придешь? Не перетрухаешь?
-Зуб даю, век свободы не видать! – он лихо сплюнул сквозь зубы.
-Ну вот и хорошо, - кротко промурлыкала она, будто речь шла о совместном делании уроков…
***
Угол Кузнецкого моста и Петровки. Вечер. Жара. Асфальт плавится. Возле витрины кафе «Арктика» стоит, положив у ног вытертую черную шляпу, маленький старичок, седенький, в роговых, с толстыми стеклами очках, и пилит на старенькой скрипке что-то медленное и печальное, - похоже, больше для себя, чем для прохожих, поскольку денег в шляпе – кот наплакал. Музыка чудо как хороша, но – только для людей понимающих. А такие не в забегаловки ходят - в театр. Ну что это за сбор? На батон не хватит. Эх, были времена… Ну, что вам еще изобразить, товарищи дорогие? Музыкант поудобнее прикладывает к плечу скрипку и начинает «Элегию» Массне – свою любимую. И тут кто-то трогает его за плечо.
-Дед, а дед!
Старик оборачивается – перед ним высокая рыжеволосая девушка в зеленом ситцевом платье, с толстой косой, уложенной вокруг головы. Поодаль он замечает длинного нескладного парня лет шестнадцати, а может и младше, чернявого и горбоносого. Может, закажут что-нибудь, да денег дадут?
- А что, дед, плохо нынче подают?
- Плохо, деточка, плохо... Люди совершенно утратили чувство прекрасного…
- А что, дед, может, вместе попробуем? Вдруг дело пойдет? – скрипач недоуменно смотрит на нее. Она быстро, полушепотом принимается объяснять про своего отца-домостроевца, жреца, черт бы ее побрал, фундаментальной науки, и про занятия у профессора консерватории.
- Ну… Хорошо, деточка, почему бы нет… Давайте попробуем… Попробуем друг другу помочь. В конце концов, хуже, чем есть, уже вряд ли будет, - старик с горькой усмешкой указывает на пустую шляпу. – Кстати, меня зовут Юрий Арнольдович.
- Наталия, - она протягивает руку, маленькую, надушенную. Не для пожатия протягивает – для поцелуя. – А это Женька, мой… Брат. Двоюродный. – И Женьке подмигивает, мол – понял?
«Ну, Юрий Арнольдович, давайте сперва, для распевки, что-нибудь попроще!»
И поехали – «Синий платочек», «Катюша», «Прощайте, красотки, прощай, небосвод…». Останавливаются люди, слушают. Деньги кидают. И хорошо кидают, между прочим. На урок заработали, и даже больше.
А потом вышел из кафе солидный товарищ в черной пиджачной паре и пригласил всю компанию завтра в кафе выступать – уж очень хорошо, говорит, вы, девушка, публику зазываете! Мы, говорит, на вас, глядишь, и план сделаем! Ну, придем - чего же не прийти?
«А как вас объявлять?» - спрашивает. Женька открыл было рот, а Наталия ему подмигнула: молчи! И сказала: пусть объявляют «Зеленую ракету»!
***
…Тихим ясным вечером в конце июня 1945 года Рубен Кочарян неторопливым шагом шел по Рождественке. Некуда было торопиться. Не к кому.
Ну кто бы ждал Володьку Козырного - растратчика, штрафняка, бобыля бездетного – в советской столице?
Проходя мимо витрины, комполка замедлил шаг, чтобы взглянуть на свое отражение. Из стекла на него глядел некто худой, долговязый – жердь в полинялой солдатской форме, с волосами некогда черными, но теперь почти сплошь седыми, недавно остриженными под нулевку, с неряшливо торчащими сапожными щетками усов. На лбу шрам, возле глаз и у рта залегли суровые морщины, лицо выдублено северным колючим ветром, глаза – как угли, осенним дождем политые. Лихой красавец Рубен, где ты?..
…Добрался, называется, до Москвы… Домой пришел, на Смоленскую – нет дома, в сорок втором, в январе, разбомбило вдрызг. И домоуправление разбомбило, картотека сгорела. Жильцы разбежались кто куда – ищи-свищи теперь, выясняй, не помнит ли кто, куда делась Зара Кочарян с сыном Женей из двадцать седьмой квартиры… Да и кто знает, не отправили ли и Зару тогда в лагеря вслед за мужем как ЧСИР? А Женька? Женька тогда где? И кто теперь отдаст мальчика гражданину Козаряну, штрафняку судимому, который по документам этому мальчику совершенно чужой человек? Мальчику… Да не мальчик он уже! Рубен подсчитал в уме – Женьке должно было исполниться семнадцать. Наверное, и не узнает отца – столько лет не виделись…
…Он все-таки нашел и жену, и сына. В тот же день нашел. Но лучше бы не находил!
Со Смоленской Рубен отправился на Спиридоновку. Осторожно заглянул в знакомое окно. Всё было, как раньше: тёща строчила на машинке, тесть, сидя у окна за столом, сосредоточенно ковырялся во внутренностях карманных часов на цепочке. И Зара была тут, - подтирала пол, подоткнув юбку. Господи, во что же она превратилась! Да в то же, что и он, Рубен. Черт подери, да что ж войнища эта клятая с людьми наделала! Женька, пристроившись с другой стороны стола, штудировал какую-то толстую книгу, - «В институт, видно, готовится! Молодец!» - обрадовался Рубен.
Всё, как прежде. Всё, как надо. Вечер в кругу семьи. Дедушка, бабушка, мать, сын. Вот только отца нет на этом семейном портрете. Вырезали. А вместо него вклеили… Вот этого хлыща в отглаженной новенькой форме с синими петлицами! Видали его? – Расселся! Как хозяин, расселся. И посматривает на Зару этак снисходительно. А она на него глядит, как собачонка, только что не руку лижет… повезло бабе, молодого себе нашла, красивого… Постой, да ведь это же… Ну да, конечно, он. Пинчук. Сергей Пинчук. Политруком был в штрафной роте. Старлей Пинчук… Нет, впрочем, теперь уже капитан. Ладно. Бог с вами, Зара Арменовна. Будьте здоровы, живите богато. Да и в самом деле, на кой вам с Женей бывший штрафняк? Да еще с чужим документом в кармане. Черт его знает, кто на самом деле был этот Володька Козарян!
Ладно. Значит, больше ничто его в столице не держит. Можно сваливать. Вот только должок стародавний надо бы одному сучонку отдать. Жесткая, как наждак, рука бывшего лагерника погладила выкидуху в кармане...
…И всё-таки, как славно гулять по Москве летним вечером! Мирным вечером. Просто гулять, безо всякой цели. Рубен уже забыл, что это такое – просто гулять. Идти и идти. Хочешь – направо, хочешь – налево, хочешь – быстрее или медленнее. Не в строю – сам по себе. Чтобы никаких тебе «шагом арш!», «в две шеренги становись!», «Шаг вправо, шаг влево – побег!». Не строчкой в списке быть, не номером на телогрейке – просто человеком. Хочешь – газировку пей, хочешь – мороженое ешь, хочешь – посиди на скамейке в скверике… А хочешь – и в ресторан сходи! Вот хоть бы и в филиал «Метрополя»! Столики, скатерти, котлетки по-киевски… В забытое окунуться, в долагерное, в довоенное… Швейцар в фуражке… Стеклянная дверь с занавеской. А за дверью женщина поет… Ту самую арию из «Сильвы», «Эх, друг любезный…», и хорошо ведь поет, черт подери!..
***
Рубен решительно распахнул дверь и вошел, прищурившись от яркого света в вестибюле после полумрака вечерней улицы. С достоинством кивнул швейцару. Подойдя к зеркалу, одернул гимнастерку, пригладил волосы, попытался даже усы подкрутить по-прежнему, по-майорски. Прошел в зал, поискал взглядом свободного места, и нашел - за столиком у открытого по случаю жары окна. Огляделся. Прислушался.
Почти все столики были заняты. В основном, военными. Ордена, погоны, нашивки… Лычек на погонах почти не было видно – всё сплошь звездочки, по две, по три, по четыре... А то и одна большая на два просвета – он, Рубен, мог бы так носить…
Где большой компанией сидят, два стола сдвинув, - с дамами или без; где влюбленная пара, где две размалеванных барышни не первой молодости, в сетчатых чулочках трофейных – шерочка с машерочкой, хоть одного бы кавалера заловить на двоих; а кто и в одиночку, беседует тихонько с трех-, если не с пятизвездной бутылочкой… вон как тот, у самой эстрады – в штатском, но с военной выправкой… Сейчас обернется… Тьфу, мать твою! Опять этот Пинчук! Еще сюда притащился, ешь его мухи! Ладно, пес с ним, пусть сидит, жалко что ли! Что прошло – то прошло. Не надо об этом думать. Сейчас лучше вообще не думать ни о чем. Глушить водку из графинчика рюмку за рюмкой, да песню слушать. Хорошо девчонка поет. И сама хорошенькая… Рыженькая… с косой…
Закончив песню, девушка раскланялась и пошла по залу, подставляя зрителям поднятый подол зеленой складчатой юбочки, - тех, кто кидал деньги, благодарила кивком, тем, кто при этом распускал руки, что-то шептала на ухо, нахмурившись…
И к Рубену подошла. Он положил в подол приготовленную красную тридцатку. Она поблагодарила, спросила, что еще спеть. Он сразу не нашелся, что ответить – и песни-то человечьи, мирные, все уже перезабыл напрочь! Крутилось в голове то что-то казенно-бодрое, маршевое, то блатняцкое, расхристанное, надрывно-разудалое, которое не петь, а выть впору хриплыми пропитыми голосами – «По тундре, по железной дороге…» или «На Невском проспекте у бара…» Нет, не место сейчас для этого, не время. Да и откуда бы этой девочке, миленькой, свеженькой, это знать? Девочка… Взгляды их встретились. Черт, да неужели – она?
- Извините, барышня, - хриплым от водки и волнения голосом прошептал он, - вас, случаем, не Наталией величают?
- Наталией, - так же шепотом, недоуменно глядя на него, нерешительно призналась она. – А что? – И вдруг едва сдержала радостный вскрик: «Дядя Рубен! Живой!»
- Тише, Наташенька, - он покачал головой. – Тише. Я теперь – дядя Володя. Садись, поговорим, - можно? Как вы? Как папа? Ты что, здесь на работу устроилась?
Но поговорить им толком не дали – публика требовала музыки. Да и деньги следовало собрать еще с трети зала. И с Пинчука тоже.
Подошла. Подставила подол. Пинчук достал деньги, бросил. Потом попытался взять ее за руку. Она высвободилась, что-то тихо сказала ему… Отошла. Нырнула за занавеску, откуда официанты выходят, и вышла уже с опущенным подолом, - видно, деньги сложила куда-нибудь.
Вышла опять на эстраду, кивнула двум старикам-музыкантам – пианисту и скрипачу. Начала «Барон фон дер Пшик» - старается, глазками постреливает, выбивает каблуками чечетку… А Пинчук, ешь его мухи, так и уставился на нее…
***
…Потягивая коньяк и закусывая тонко нарезанным лимончиком, капитан Пинчук с наслаждением думал, что жизнь, черт возьми, всё-таки очень даже неплохая штука. И то, грех жаловаться: в тридцать лет – капитан, что, в общем, совсем недурно, политработник, у начальства на хорошем счету, сразу после Победы переведен в «органы», а это верный кусок хлеба. А, главное, из войны, из мясорубки удалось живым вылезти! И даже целым! За всю войну, не считая двух совсем уж смехотворных царапин, лишь однажды зацепило – тогда, в сорок третьем…И никто не пополз на помощь – с чего бы штрафнякам-уркам любить политработника? Изошел бы Сергей кровью, если б не тот отчаюга, Володька Козырной… Спасибо ему, хороший малый этот Володька. Лихой. И с головой притом. В жизни бы не подумал, что это главбух и расхититель народной собственности! Где он теперь? Жив ли?
А ведь могли бы мы, как отец, словить под Варшавой шальную пулю… Или как мать – не успеть в бомбоубежище… А вот – нет, живы-здоровы, вернулись в столицу, нашли угол, сидим в «Метрополе», коньячок пьем!
Опасно это, конечно, - в «органах». Осторожность нужна. А где ж она не нужна-то, по нынешнему времени! Язык держать на цепи никогда не повредит. Вот мы и сидим тихо, молчком, - пьем, закусываем, да песни слушаем. А хорошо девчонка поет! И видно по ней, что порядочная, что и в самом деле работает, а не кавалеров ловит. Красивая. Даже очень. Познакомиться, что ли? Она, небось, рада будет… А то сколько можно одному-то? А женимся – так, может, и комнату дадут…
***
Прижавшись к стене, чтобы не загораживать дорогу официантам, сновавшим туда-сюда с полными подносами, и чуть отодвинув занавеску, Женька глядел на Наталию. Хорошо у них пошло дело, он даже сам не ожидал! Не успели в «Арктике» обосноваться, как пригласили не куда-нибудь - в «Метрополь»! Хоть и в филиал, а всё равно хорошо. Так, глядишь, когда-нибудь и до ЦДЛ доберемся… И Арнольдыча к делу приспособили, тапер метропольский с ним хорошо сыгрался, нашли старики друг друга… А Лантауэр-то думает, что мы с ней в кино сидим или по набережной гуляем, назубрившись в библиотеке до завихрений в мозгу! Ничего, врали ему сколько раз, и сегодня чего-нибудь наврем. Только бы не принесло в кабак никого из Лантауэровских знакомых…
Вбежала Наталия, торопливо стала совать ему деньги, он их складывал в старый, от прежних времен уцелевший, материн ридикюль, шитый бисером. Рублевки, десятки, пятишницы… И одна красная тридцатка! Это кто же расщедрился? Спросил Наталию – та подмигнула и сказала, что тридцатка – во-он от того вояки, который у окошка сидит! Посмотри, говорит, но только – тихо!
Посмотрел Женька. Поморгал. Еще раз, изо всех сил напрягая глаза, вгляделся – и чуть на пол не сел!
Отец! Папа!! Убитый при попытке к бегству! Живой! Только седой весь. Броситься к нему, обнять…
Да нет же, нет. Ты что! Показалось. Не бывает такого. «Оттуда» не возвращаются...
Tags: Микроб и Сильва, писанина
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments