anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

дальше

***
В сентябре Женька пошел в новую школу. Записали его Цукером, Евгением Сергеевичем, безотцовщиной. Прописались они с матерью у деда и бабки, на Спиридоновке, но мать жила по-прежнему на даче у Лантауэров. Потом, в самом конце осени, неожиданно, но очень вовремя Агафья Никитишна решила, что пора и на покой, и Сара Абрамовна заняла ее место, чему была несказанно рада. Лантауэры предлагали ей поселиться у них, благо, жилплощадь позволяла. Она долго и униженно благодарила, но отказалась: как же так – жить в городе не прописанной! А вдруг кто-нибудь да что-нибудь скажет! Да куда-нибудь напишет! Поэтому разрывалась на два дома: с утра, чуть свет, бежала к Лантауэрам на Смоленскую, открывала дверь черного хода – попросила дать ей ключ, чтобы зря никого не беспокоить. Готовила завтрак. Кормила кошек. Убирала за ними. Когда все расходились по делам - принималась за уборку, стирала, гладила, готовила обед… Вечером, к ужину, прибегал Женька - поесть. Сперва он не хотел приходить – унизительно было чувствовать себя в этом богатом доме не гостем, а нахлебником. Но есть-то хотелось! И мать толкала в бок и шипела: мол, ешь, пока дают, и не воображай о себе! И Женька ел.
Иногда, когда взрослые куда-нибудь уходили, и они с Наталией оставались дома одни, девочка, сделав хитрое лицо, брала его за руку и, крадучись, вела за собой в отцовский кабинет, где в нижнем ящике старинного орехового секретера, под двойным дном (нужно было потянуть за выступающий гвоздик) хранилась коллекция майора Рубена…
Так прошел тридцать девятый год… Сороковой… Наступил сорок первый. А что случилось в сорок первом – все знают из школьных учебников.
***
…Лантауэры эвакуировались одними из первых. Квартиру – с роялем, мебелью, книгами и кошками – оставили на попечение Сары Абрамовны. Августина Леопольдовна настояла, чтобы домработница с сыном перебрались на Смоленскую – опасалась, как бы не залезли в пустую квартиру. Подошел грузовик, грузчики покидали в кузов чемоданы и узлы. Августина Леопольдовна с Сарой Абрамовной обнялись на прощание, Наталия украдкой чмокнула Женьку в нос, шепнув: «Ничего, к Новому году вернемся!». Лантауэр по-старомодному поцеловал Саре Абрамовне руку, оставил денег – толстую пачку тридцаток – на расходы. Потом достал записную книжку, выдернул листок, крупно написал телефонный номер: «Вот, Сара Абрамовна, в крайнем случае – звоните. Спросите Феликса Марковича. Сошлитесь на меня. Это… так скажем, мой хороший знакомый. Очень влиятельный человек”. Потом тихо продолжал: «Он… так скажем, из этих… из органов…», - и, заметив, как женщина вздрогнула при этих словах, поспешил добавить: «Но вы не бойтесь, я поручился за вас. Он знает, что вы для нас – член семьи, и обходиться с вами будет соответственно. Он – человек порядочный».
Сара Абрамовна кивнула и спрятала листок в карман. Грузовик тронулся. Следом поехал черный «ЗИС», увозя Лантауэров к Казанскому вокзалу. Наталия махала Женьке рукой, высунувшись из окна.
***
Военные годы протащились, как один длиннющий черно-серый состав. Он погромыхивал на стыках выстрелами зениток, гудел сиренами воздушной тревоги, пускал в серое небо дым пожаров. Серые рассветы, серые бесконечные очереди за серым кляклым хлебом, черные вечера при свечах – окна закрыты одеялами: светомаскировка! – серая толпа клубится на рынках, черные пасти бомбоубежищ, серая бумага карточек, серая тоска, черный страх.
Саре Цукер повезло: устроилась уборщицей в продуктовый магазин, чтобы получать карточки, - завмагова супруга одевалась у Рахили Ароновны. Лантауэровские деньги решено было беречь на квартплату и так, на крайний случай. В Женькину школу угодила бомба – хорошо, хоть ночью, никого не убило. Ввели какую-то очно-заочную форму обучения по два часа три раза в неделю, но Женьке чаще всего было не до консультаций. Работать надо было. Кормиться. Выживать.
Хочешь – не хочешь, а вставай ни свет ни заря, тащись в промерзшем трамвае – задрогнешь, как цуцик, пока проедешь половину Садового кольца! – до Озерковской набережной. Завод «Метширпотреб». Небольшой заводик. Не «Шарик», не «ЗИС». Но – вполне себе. Там вилки-ложки делают, ножницы, ножи и прочую нужную в хозяйстве мелочь. И мелочь эту можно тырить, если наловчиться. Бабка потом продаст на Тишинке. И нож себе Женька там сделал – научили. Настоящую финку. А то - ну что за пацан без ножа? А главное – там рабочую карточку дают, не какую-нибудь иждивенческую. Уж теперь-то мать не будет «дармоедом» ругаться!
…Бумажку с заветным номером Сара Абрамовна прилепила к обоям в коридоре, возле телефона, про себя поклявшись никогда не набирать его. Но свести знакомство с Феликсом Марковичем Цукерам все же пришлось. Как-то ночью Сара Абрамовна проснулась, услышав подозрительный шорох. Кто-то пытался открыть замок входной двери. Женщина закричала, разбудила сына. Но что они могли сделать вдвоем даже против одного грабителя? Она принялась лихорадочно, путая цифры, накручивать диск телефона: «Алё, милиция?!» Связь оборвалась. Снаружи послышалась матерная ругань и издевательский смех. В дверь ударили плечом. Ещё. Ещё. Возле косяка штукатурка посыпалась. И тут Женька решился:
- Мам, не трясись, сейчас я их! – и опрометью бросился в кабинет.
Мать не успела спросить, что он задумал, - а он уже приставлял к двери дуло револьвера. Удар в дверь. Мат. Выстрел. Второй. Падение двух тел. Стоны. Опять брань.
-Женя, что ты наделал?!!
-Тише, мама. Ложись, иди.
Мать запричитала шепотом, заметалась бестолково по квартире, велела Женьке спрятать револьвер подальше, а лучше – вовсе в окошко выкинуть. Женька, естественно, выкидывать не стал – «Как это - выкинуть!? Он же - папин!». Спрятал в рояль, осторожно приподняв черную полированную крышку – еще пригодится! А тайник в секретере закрыл и по гвоздику хитроумному врезал сковородником что есть силы – хрястнул механизм, не открыть.
В дверь позвонили, мать дрожащим голосом спросила, кто. Отозвалась Таня Козлова, молодая домработница из квартиры напротив (она тоже сторожила имущество уехавшей хозяйки – актрисы): «Сарочка Абрамовна! Вы живы?»
-Живы, а что? – мать осторожно приоткрыла дверь. Грабителей на площадке уже не было – видно, уползли от греха подальше. Но лестница была вся в крови.
- Ой, что делается! – трещала Таня. – Что делается! К нам в дверь стреляли – меня чуть не убило! Совсем народ ошалел! И у вас, вот смотрю, в двери две дырки!»
- Да вы что?! – всплеснула руками Сара Абрамовна, делая удивленные глаза. – Ой, и правда! А мы-то с Женечкой всё проспали…
- Надо в милицию звонить! А то вдруг чего…
- Обязательно, Танечка, обязательно, - торопливо закивала Сара Абрамовна, но внутри у нее всё сжалось: милиция! Кровь! Оружие! Женечку – как отца! Ну зачем он полез, зачем… И что теперь делать? Так. Ладно. Похоже, хочешь – не хочешь, а придется… Пусть уж лучше меня!
Кое-как отделавшись от словоохотливой Тани, она закрыла дверь, набрала номер и тихо, но твердо произнесла: «Феликса Марковича, пожалуйста»…
***
…И Феликс Маркович приехал. Невысокий, поджарый, в форме и при кобуре – полковник, не хухры-мухры! Со светло-русыми, почти бесцветными волосами и серыми глазами, будто из обрезков алюминиевой ложки сделанными, – не поймешь, что у него на уме. Осмотрел дырки в двери, поскреб ногтем, хмыкнул. Мать начала было выкручиваться, говорить что-то про стрельбу на лестничной площадке, но он, взглянув на нее в упор, сразу же велел прекратить юлить и выкладывать всё, как было. Но несчастную женщину будто заклинило, и она продолжала сквозь слезы твердить, что нет у них никакого револьвера, нет, и не было! Феликс Маркович пожал плечами, махнул рукой, и, более не обращая на нее никакого внимания, пошел по квартире, внимательно осматривая каждый уголок – ну точно милицейская собака, подумалось Женьке. Слышно было, как он открывает дверцы шкафов, роется в книгах, в посуде… Наконец вышел в прихожую, неся пистолет в вытянутой руке, дулом вниз: «Ты прятал?» Женька молчал – язык к гортани примерз. «Вижу, что ты. Она – рукой с пистолетом показал на мать, - в кастрюлю бы куда-нибудь запихнула».
Поднес револьвер поближе к свету, любуется, гладит шестигранный длинный ствол. «Ох ты, что я вижу! Шамело-Дельвинь, образца 1872 года, и год выпуска, вернее всего, тот же… Хорошо спрятал, хвалю. Вот только смазку с рояля вытирать надо в подобных случаях. Конспиратор чертов! А теперь говори всё, как есть. Узнаю, что соврал – хуже будет». Женька – делать нечего – рассказал. Полковник слушал, не сводя с Женьки леденящего взгляда. Потом спросил, откуда у Женьки револьвер взялся. Женька – ну не выкладывать же про отца! – придумал на ходу, что купил на базаре, у какого-то старикашки, очертя голову бухнул, что уплатил триста рублей («Чуть не всю получку отдал, товарищ полковник! Что творится – сами видите, а нам с мамкой квартиру сторожить, если чего – мы в ответе!») Женька рассказывал - а чекист вертел револьвер и так, и сяк, прицеливался то в лампочку, то в розетку на обоях… Тоже, видно, любитель по части оружия. Ну – всё. Прощай, папин револьвер: отберет!
И точно: завел волынку – мол, неплохо бы сдать добровольно, мол, у нас лозунг: «Всё для фронта!»… Надо выкручиваться… Ладно, не впервой, в школе научены…
- Да на кой эта штука фронту, товарищ полковник! Вы поглядите на него!
- То есть, как это – на кой? – подобрался полковник, сощурился, будто Макс перед мышиной норкой, - Не знаешь, зачем советским офицерам оружие?
- Ага, тоже оружие! Надули меня с ним, товарищ полковник! – зачастил мальчик, будто выплескивая обиду. – Я в них ведь не очень разбираюсь, позарился, как дурак: думал – во, мировая пушка, здоровенная, бахнет - так бахнет, а у него калибр большой, нестандарт! Вот если б с опытным человеком идти покупать… А так… Ни один патрон не лезет – ни вальтерский, ни нагановский! Ну то есть, лезть-то лезут, но болтаются, гады!
- Что, и макаровский не подходит? – недоверчиво спросил полковник. Мать умоляюще глядела на Женьку: молчи, дуралей!
- Болтается, Феликс Маркович. А родных – днем с огнем, я уже все базары облазил! В обойме четыре осталось, а больше нету…
Женьке везло: полковник опять повертел револьвер, вздохнул, и сказал, что калибр действительно по нынешним временам неходовой – миллиметров одиннадцать, а у макарова – семь шестьдесят пять, и у вальтера тоже. И модель старая… Неликвид тебе, парень, сплавили. Потому и триста взяли. А так на базаре подобные штуки за пятьсот зашкаливают. Ладно, парень, черт с тобой, владей и дальше. Охраняй мамашу. Только по улице не вздумай таскать. Вычисти как следует, и припрячь.
- Есть вычистить и припрятать, товарищ полковник! – Женька встал перед чекистом навытяжку, боясь улыбнуться. Вроде бы, пронесло!
Приехала милиция – оказалось, поймали громил возле подъезда, в тюремную больницу отправили. Полковник сказал, что бандиты сами друг друга перестреляли – поссорились, верно, по пьяни, и дверь Лантауэрам продырявили. Вот и свидетельница Козлова говорит то же самое. А пушки, мол, выкинули где-нибудь на улице – ищите, товарищи, за то вам и жалованье платят! Мильтоны как Феликсову форму да ксиву увидели, так и обмерли, уши прижали, только успевали тявкать: есть, трищ полковник, так точно, трищ полковник!
Ушли – бандитские стволы искать. Мать на радостях сгоношила стол, сварила кофе из лантауэровских довоенных запасов – для такого гостя не жалко! В столовой подала, на сервизе. А Феликс расселся, как барин, да еще и шофера своего велел кофе напоить – а то, мол, заснет за рулем. Мать опрометью за второй чашкой кинулась… А полковник, когда она ушла, кобуру расстегнул, и показал Женьке свой «Макаров» – мол, вот что надо было на базаре смотреть! Женька, естественно, глаза вытаращил от восхищения.
А когда уходили, полковник к Женьке нагнулся, да и говорит шепотком, и усмехается этак в аккуратные усы: береги, мол, отцовское наследство! И зыркает глазищами: знаем, мол, о тебе всё, никуда не денешься от нас, но – гуляй пока. Кто проболтался? Сам Лантауэр? Августина? Или – Наталия? Да нет, они и так всё про всех знают…
Но шли дни – а Цукеров никто не трогал, и тревога Женькина понемногу улеглась.
***
После того, как в декабре сорок первого, перед самым Новым годом, немцев погнали от Москвы, жизнь стала потихоньку налаживаться. Главное – бомбить стали реже. Грязно, правда, было, в городе. Ветхо. Обшарпано. Мусор кучами везде. Крысы в домах расплодились, мыши. Обнаглели – средь бела дня бегали. Макс и Матильда с голодухи так и норовили выскочить в подъезд, да в подвал удрать; еще какими крысоловами заделались! Таня Козлова всё ходила, просила себе котеночка. Бандиты больше в квартиру не лезли. Зато управдом решил поселить на пустующей жилплощади какую-то свою родню. Делать нечего, пришлось опять Феликса Марковича беспокоить. Полковник даже приезжать не стал – просто велел дать управдому трубку и, видно, такой ему через эту трубку скипидарный клистир вкатил, что управдом не то что дорогу в Лантауэровскую квартиру забыл, а шляпу за десять шагов снимал, завидев Сару Абрамовну или Женьку.
Вроде бы и хорошо, что такие связи завелись, - а все равно боязно: это как под бомбежкой в подвале сидеть – укрыться-то ты, конечно, укрылся, вот только завалить тебя в этом укрытии может в любой момент – и никому тебя тогда не вытащить. Да и тошно слушать было, как мать перед этим полковником лебезит.
Но, как ни упирался Женька, а пришлось и в третий раз набирать «тот самый» номер – осенью сорок второго, когда худо-бедно, на соплях, восстановили школу, и возобновились занятия. Первое сентября на носу – а Женьку с завода не отпускают! Работать, мол, и так некому. Мать с бабкой тогда Женьке всю печенку проели: ты у нас один, ты – надежда семьи, ты должен учиться, - звони, проси! А на кой черт учиться, когда Женька и так на заводе зашибает почище любого физика… Да еще и деньги платить. Ладно, надо – так надо, все равно не отвяжутся… Позвонил. Феликс его сразу узнал, спросил, как поживает Шамело-Дельвинь. А Женька ему: мол, прекрасно, товарищ полковник, велел кланяться вашему ПМ-у! И улыбочка сама на лицо просится, такая лакейская… Тьфу! Однако дело было сделано: заявление Женьке подписали. А потом Женька случайно услышал (шел мимо учительской, а дверь была приоткрыта), как физик говорит историчке: мол, у Цукера дядя в органах служит, в большом чине, ты поосторожнее с ним! И точно, двоек Женьке почти не лепили. Хорошо. Хорошо все-таки, что Феликс есть… Только всё равно – противно.
В сорок третьем бомбить вообще перестали. Из витрин мешки с песком поубирали – город будто открыл глаза. Салюты начались. Сразу веселее стало. Газировщики появились… Открылся сад «Эрмитаж»…
А в сорок четвертом, в начале мая, вернулись Лантауэры.
***
Tags: Микроб и Сильва, писанина
Subscribe

  • сорокопоползень

  • Новая набережная

    На день города открыли, еще не все доделали, но кое-что уже есть. Покойтесь с миром, потраченные деньги: Остатки старой набережной: Качели -…

  • Осень пришла...

    Не успела прийти - а уже так замаяла холодрыгой и дождиком! Обещают, правда, потепление - но очень ненадолго. Хорошо хоть успела позагорать 22-го на…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments