anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

Categories:

Микроб и Сильва

Микроб и Сильва

«Фью-фью-ти-ти, фью-ти-ти, фью-ти-ти-та...» - ну вот, опять! Куда деваться от этой развеселой, бесшабашной и, главное, вездесущей песенки! Холера их возьми, этих МНС-ов - вчерашних студентиков! Забаву нашли! Два года прошло – пора бы и угомониться. Наносят начальству, можно сказать, публичное оскорбление, и в ус не дуют! Впрочем, у них и усы-то, наверняка, еще не выросли. Да в старые добрые времена их бы всех!.. А, да что там говорить... Бесполезно.
«Раскинулся график по модулю Кать...» - тьфу, вот ведь привязалась дурацкая песня, пинками из головы не выгонишь! Катя... Екатерина Васильевна... Им бы, дубам молодым, каждому по такой вот Кате на шею, добровольно-принудительно, - поглядел бы тогда Евгений Рубенович на них!
Катя... Дома она сейчас? Да, наверняка, дома. Что ей делать на улице в такую жару? Перед зеркалом, конечно, сидит, новую прическу выдумывает, или гардероб свой по десятому разу перетряхивает, прикидывая, какую бы еще тряпочку выцыганить у мужа... А, может, в телевизор уставилась, – все равно, что там идет, лишь бы разноцветные картинки перед глазами прыгали, да музыка играла – бум-бум, бум-бум… Да нет, дремлет, наверное, раскинувшись на широкой двуспальной кровати, в обнимку с рыжим пушистым кастрированным котом, распахнув настежь окно и задернув шторы. Коса толстая рыжая – змеей по подушке, кот ее лапой теребит. Катька. Катюха. Белая, пышная, сдобная – отъелась на кандидатских хлебах за два года! Два сапога пара со своим Мурзиком.
Не то, чтобы жирна стала, но – кругла. Круглый аппетитный зад – что твои два каравая, ладные круглые груди – как антоновские яблоки, круглое загорелое лицо – как блинчик на сковородке. Нос курносый – задаваться удобно. И круглые зеленые глаза деревенской дурехи – но при этом хитрющие до невозможности!
Ленива. Гори всё синим огнем – Катька голову не оторвет от подушки. До обеда спит, после обеда на диване валяется до вечера – томная, разомлевшая, сытая. У нее и фамилия девичья - Сытых. Квартира вечно не убрана, ни хлеба в доме, ни молока, ни яиц; в шифоньере – шурум-бурум, ничего не найдешь; за что ни схватись – везде слой пыли такой, что раскопки впору организовывать! Кота - и то Евгению Рубеновичу кормить приходится. И ведь говорить бесполезно: чуть что – в истерику, вопли, наверное, на первом этаже слышно: мол, не те времена, права не имеешь, я здесь прописана! А прикрикнешь на нее в запале - так тут же: «А ты честь мою девичью погубил!»
И кому теперь втолкуешь, что ничего «такого» у Евгения Рубеновича с Катькой Сытых не было и не могло быть, что всего-то навсего – убиралась Катька у него в кабинете (помогала маме-уборщице), да влезла на стол (фрамугу ей протереть приспичило), а стол зашатался (безобразие, месяц у плотника заявка лежала – ножку починить!). Катька потеряла равновесие и свалилась бы вместе со столом, - ладно, Евгений Рубенович успел подхватить. Так она вместо «спасибо» вопить принялась: помогите, насилуют! И ведь сказано было Катьке, дуре деревенской: не лазь на стол, свалишься. Так нет же, влезла, да еще и подпрыгнула – дотянуться, видите ли, до запыленного места не могла!
Нет, ну то, что народ сбежался со всего этажа – это в порядке вещей: голос у Катьки – как у милицейской сирены. Но вот мамаша ее, которая, по Катькиным словам, этажом ниже, да притом в другом конце здания, должна была мыть туалет, что-то слишком уж быстро оказалась возле нужной двери – дочка только-только начала арию, еще и до верхнего соль добраться не успела! Подозрительно. И любой, будь он хоть четырежды мент, хоть немного поразмыслив, решил бы: подозрительно.
Но в том-то и дело, что – поразмыслив. А когда прикажете предаваться размышлениям, если вот она – потерпевшая: зареванная, помятая, невинная, несовершеннолетняя, из неполной семьи! И вот она – мамаша потерпевшей, баба «от сохи», мать-одиночка, инвалид третьей группы (не иначе – по умственному развитию!), потрясающая кучей справок! И воют обе, дуэтом, так, что – куда там самолетным двигателям! И, главное, вот оно – заявление на тетрадном листке! Хоть и помятое, и с помарками, а все равно – бумага, документ. А на документ положено реагировать, и реагировать как положено, не то – черт их знает, куда эти две полоумные еще пойдут и перед кем своей бумаженцией потрясать будут. И ведь орут, орут! Да не перед одним участковым комедию ломают – перед директором института, перед председателем парткома… А нервы у людей не стальные, уши не казенные. Вот и дали дурацкому делу полный ход. И объяснял Евгений Рубенович, как было дело, сто раз объяснял, и вроде бы, все и всё прекрасно поняли. Да, дважды разведен. Да, любит женщин. Да, особенно рыжих. Ну, и что? Это его личное дело. И из этого вовсе не следует…
Разумеется, не следует. Но бумаженция подлая в милиции лежит. В отдельной папке, со всеми удобствами лежит, точь-в-точь как теперь - Катька на диване в его квартире. И обрастает потихоньку новыми бумаженциями. Хотите - не хотите, дорогой Евгений Рубенович, а пожалуйте или в районный загс, или в казенный дом по позорнейшей статье.
Вот и лежит теперь рыжая Катька на его диване, грызет семечки, довольная донельзя. А зачем Катьке еще что-то делать, если главная цель ее жизни уже достигнута? А цель у нее была одна: устроиться. Неважно, как, неважно, где, неважно, за чей счет – лишь бы вволю спать, досыта есть и ничего не делать.
***
Углубившись в такие невеселые мысли, Евгений Рубенович Кочарян, по прозвищу Микроб, замдиректора по АХЧ, кандидат биологических наук, соавтор бесчисленного множества научных трудов и, черт подери, супруг наглой рыжей Катюхи, спускался по широкой мраморной лестнице родного института, машинально кивая в ответ на приветствия знакомых. На площадке между первым и вторым этажом стояли трое лаборантов – двое бритые, один с жиденькими рыжеватыми усиками – курили, смеялись. Возможно, травили анекдоты. Возможно, что и про него, Кочаряна, которому судьба столь жестоко отомстила за наставленные коллегам бесчисленные рога. Один из юнцов присвистнул в ответ на реплику товарища, и Евгению Рубеновичу вновь почудилась песенка – черт бы ее подрал! «Раскинулся график по модулю Кать, вдали ментозавры стояли…» «Не в суд же на вас, дураков, подавать…, - сымпровизировал Кочарян. – Ладно, братцы… Вспомните меня, когда что-нибудь достать понадобится».
Эта мысль немного развеселила Евгения Рубеновича, он улыбнулся и быстрым шагом вышел из прохладного вестибюля на залитый полуденным солнцем проспект. Был конец мая. Столбик термометра подбирался к тридцати. Асфальт плавился, и исходившая от него тяжелая гудронная вонь смешивалась с вонью бензиновой. У Кочаряна закружилась голова, в глазах потемнело. «Фу… Ну и парилка…» - Евгений Рубенович постоял немного, преодолевая искушение вернуться в прохладу вестибюля – но делать было нечего: не отменять же из-за жары вызов сантехника! Ведь сантехники – такой народ, что если сам не проследишь за процессом… А максимум на что способна Екатерина Васильевна – это открыть работяге дверь, да и то – со стонами и воркотней, что ее оторвали от семечек и телевизора.
Ну да ладно. Не до вечера же он будет с одной раковиной возиться, этот сантехник. Зато вечером… Евгений Рубенович, делая вид, будто стирает случайное пятнышко, любовно погладил солидный «дипломат», где в кармашке портмоне лежал билет в Музыкальный. Как всегда, в пятницу. Ложа бенуар, справа, первая от сцены, первое место. Начало – в восемнадцать-ноль-ноль. На этот раз - «Сильва». На афишах – юбки, перья, эполеты. Любовь, кабаре, вихрь вальса… В главной роли – Наталия Лантауэр. Ну, конечно: Сильва - ее коронная партия…
***
Сколько Евгений Рубенович помнил, она всегда была для него Наталией. Он просто не представлял себе, как такую женщину можно назвать Наташенькой, Наташей, Наташкой. Нет – только Наталия. С самой первой их встречи, тогда, в тридцать седьмом…
…Майор танковых войск Рубен Кочарян с женой Зарой и девятилетним сыном Женей переезжал из одной большой комнаты на Петровке, возле Центрального универмага, в две маленьких, вытянутых, как трамвайные вагоны, комнатки в конце Арбата, рядом со Смоленской площадью.
Грузовик въехал под арку и лихо заложил вираж по двору, едва не зацепив беседку – бабки из нее так в разные стороны и прыснули. Мать, сидевшая в кабине, испуганно взвизгнула, а Женька с отцом, которые, как подобает настоящим мужчинам, гордо восседали в кузове на сундуке с постелью, снисходительно переглянулись: «И надо же быть такой трусихой!» «ЗИС» остановился возле подъезда. Женька, глядя сверху вниз, обозрел свои новые владения. Первое, что привлекло его внимание, были качели – настоящие, железные, высокие – как ему показалось, чуть не до второго этажа. Не то, что в их старом дворе - обрезок трубы, вбитый между двумя толстыми тополями, а к нему на двух веревках дощечка привязана, у самой земли болтается, - только малышам да девчонкам-трусихам на таких качаться! Двор Женьке сразу понравился. Он мысленно уже представлял себе, как взлетит на чудесных качелях под самые облака – как Валерий Чкалов! Вот только чего эта кукла в оборках на качелях делает? Тоже мне, полезла качаться… Упадет вот, расшибется, будет орать…
А девчонка – на вид Женькина ровесница – упивалась полетом. Развевались тугие темно-рыжие косички с зелеными, как молодая травка, пышными бантами, ветер раздувал зеленое, с оборками, платьице, а она, будто была одна на целом свете, смеялась и распевала во всю глотку тоненьким, птичьим дискантом: «Частица черта в нас заключена подчас…»
Качели взлетали всё выше… выше… Женька подумал, что они вот-вот сделают мертвую петлю.
- Рубен, ты погляди, что такое! – испуганно закричала мать. - Девочка сейчас разобьется!
- Сами вы разобьетесь, тетенька! – качели взмыли ввысь и на миг замерли, встав вертикально. Девчонка, вцепившись в железные прутья, повисла вверх ногами – Женька видел ее болтающиеся косички и белые трусики.
- Рубен, да сделай же что-нибудь!
Но отец уже и сам выпрыгивал из кузова…
Качели еще не успели остановиться, а девочка уже ловко спрыгнула с них. Смерила презрительным взглядом незнакомого усатого военного и его семейство. «У, чтоб вас, испортили всю малину!» - говорили ее глаза.
«Бесстыжая! – зашипели сбежавшиеся бабки. – Нет, чтобы спасибо сказать!» Тут откуда-то сверху – это уже потом Женька узнал, что с третьего этажа дома напротив – раздалось повелительное: «Наталия, домой, обед на столе!»
- Иду, мама! – угрюмо отозвалась девочка и поплелась к подъезду…
***
Женьку определили в новую школу – и он был весьма смущен, когда оказалось, что сидеть ему предстоит за одной партой с Наталией: Женьке казалось, что она сердится на него за то, что ее у него на глазах сняли с качелей.
Выяснилось, что фамилия Наталии – Лантауэр, что по отцу она немка, а по матери – полячка. Одноклассники и соседи живо просветили Женьку: мол, батька Наташкин – ученый по лекарствам, большая шишка, ездит на работу на персональном ЗИСе. А мамка ейная, Августина Леопольдовна, ведет в старших классах немецкий язык и одевается, что твоя королева. На фортепьянах играет, шут ее возьми! По-французски говорит… И книжек у них полна квартира. Большая квартира! Отдельная! Никаких тебе уплотнений! Не то, что мы, грешные, ютимся – в комнате по две семьи! А еще, мол, говорят, будто у «Лантарихи» в серванте брильянтов полна супница, да еще чашка чайная, и кофейник… Прошлый год к ним ночью двое вломились – так Ренгольдыч (он мужик здоровенный) их сгреб, как котят, за шкирки, лбами стукнул да кувырком с лестницы спустил – во цирку-то, говорят, было!
В супницу с брильянтами Женьке не то чтобы очень верилось, но ЗИС действительно был, подкатывал к подъезду каждое утро, ровно в восемь. Кричал по-утиному гудок – два длинных сигнала, один короткий. Генрих Рейнгольдович выходил из подъезда - огромный, величественный, зимой в светло-сером ратиновом пальто, летом – в асфальтового цвета пиджаке, в светлой сорочке, неизменно – при галстуке, на голове шляпа, в одной руке – большой, коричневой кожи портфель, в другой - тяжелая трость черного дерева. Долго, обстоятельно усаживался, и ЗИС отчаливал – большой, черный, блестящий, как свежий гудрон на крыше.
На крышу Женька с Наталией полезли чуть ли не в первый день знакомства: она – ради развлечения, а он скорей бы нырнул в котел с этим самым гудроном, чем показал себя перед нею маменькиным сынком. Сидели на крыше чуть ли не до позднего вечера, уроки, естественно, не выучили, все перемазались, а когда собрались домой, то оказалось, что чердачная дверь заперта, и пришлось спускаться по пожарной лестнице. Наталия лихо спрыгнула с последней ступеньки, а он что-то замешкался, смутился под ее насмешливым взглядом, разжал потные руки и бухнулся на землю неуклюже, как мешок с картошкой… Их заметила дворничиха тетя Даша, сказала Женькиной матери, и та долго ругалась: мол, какого ты с этой оторвой, профессорской дочкой связываешься? Ей, если что, ничего не будет, а вот тебя... Мать вечно чего-то боялась…
И квартира у Лантауэров была ништяк! Мировецкая! В первый раз Женька чуть не заблудился в ней.
Наталии, прекрасно писавшей диктанты и сочинения, не давалась математика, а Женьке – литература и русский. Вот групорг и дал им пионерское поручение: подтянуть друг друга, чтобы не портили классу показатели своими тройками.
Наталия провела его через черный ход. Велела разуться на коврике – только тихо! Вошли в просторную светлую – не то что в Женькиной коммуналке! – кухню, где возилась с тестом старушка-домработница Агафья Никитишна (Женька знал ее: она частенько сидела с другими бабками на скамейке у подъезда, зорко следя за всем, что происходило во дворе). Прошли по коридору. Наталия шептала, показывая на двери: «Тут столовая, тут библиотека, а это папин кабинет, только туда нам лучше не лезть, а то папа рассердится!» При этом Наталия хитро подмигивала, и ясно было, что втихаря она отцовские шкафы с книгами уже давно вдоль и поперек перешерстила. Женька понимающе кивал. Пахло чем-то сладким, как конфета «Крем-брюле». Ему было отчаянно неловко за свои не первой свежести носки на светло-коричневой ковровой дорожке. И вообще, это, как ему казалось, была не квартира, а какое-то зачарованное царство, где остановлено течение времени: тяжелые вишневые портьеры, старинная, потемневшая мебель с резными завитушками, расписные, зеленые с золотом тарелки в посудном шкафу, ковры… До этого он и не представлял себе, что такое может существовать где-то еще, кроме как в фильме!
А еще Женьку поразила тишина. Удивительно спокойно и тихо было в квартире Лантауэров: не ругались возле плиты соседки, не кричало радио, даже вода на кухне у Агафьи Никитишны журчала как-то мягко и деликатно. Да еще музыка слышалась из гостиной – нежная, печальная. Сквозь матовое стекло двери Женька разглядел силуэт Августины Леопольдовны, игравшей на рояле. Наталия шепотом сказала: «Лунная соната, я ее тоже играю. Но только первую часть». Тут музыка смолкла.
Наталия заглянула в дверь: «Мама, это мы…» Мать заговорила с ней – чудно заговорила: смысл, вроде, улавливаешь, а слова все - как в маскарадных костюмах, не узнать. Но видно было, что Августина Леопольдовна не в восторге от гостя, а Наталия не в восторге от того, что говорит ей мать. На шум выползла из кухни Агафья Никитишна, шаркая тапками, заворчала на Наталию: мол, водит в дом всякое хулиганье, трясут тут своим тряпьем со вшами… И до того обидно стало Женьке! Он будто только сейчас увидел себя со стороны: пыльного, взъерошенного, в штанцах сереньких, с дырой на коленке – упал неудачно, в футбол играли на большой перемене. А вокруг – такая чистота-красота! И Августина Леопольдовна – тонкая, стройная, золотистые волосы уложены на затылке аккуратным узлом. Нечего ему тут делать, правильно Никитишна бухтит, ведьма старая… А вот и фиг вам! У нас тоже своя гордость, хоть и не баре!
- Это еще проверить надо, кто тут хулиган со вшами! – огрызнулся Женька на вредную бабку. – Панталоны у вас со вшами! А у меня папа – командир полка!
- Вот как? Вы это серьезно? – «полячка-гордячка», как прозвали ее в школе, с интересом взглянула на мальчика.
- Серьезно! – с вызовом ответил он, глядя на нее исподлобья, - ему уже напрочь расхотелось заниматься с Наталией (век бы не видать ее!).
- Что ж, это меняет дело. Но, тем не менее, это не повод, чтобы так вульгарно выражаться, да еще при дамах! – наставительно произнесла «гордячка». Потом подошла совсем близко и шепнула на ухо: «Но, entre nous soit dit, я вас вполне понимаю. И ничего против вас не имею. Но… vous comprenez, mon ami, я, наверное, никогда не привыкну к нынешним свободным нравам, к совместному обучению…»
- А чего тут такого? – удивленно воззрился на нее Женька, - таким тоном с ним еще никогда и никто не говорил, да еще и на вы! – Учение как учение…
- Разумеется, дорогой мой. Просто в мое время этого не было…
- Понятно, - кивнул Женька, соображая, сколько же «полячке» может быть лет, что она даже в советской школе не училась?
Потом «гордячка», вблизи оказавшаяся совсем не гордой, велела им с Наталией мыть руки. Как Женька ни отказывался, уверяя, что не голоден, а все-таки был усажен за стол и накормлен от пуза такими деликатесами, каких у Кочарянов и по великим праздникам не водилось, несмотря на отцовский чин, - мать была бережлива. Стол накрыли в столовой, а не в кухне, как Женька отчаянно надеялся, - с кремовой вышитой скатертью, фарфором и крахмальными салфетками. Женька попробовал есть мясо, как Августина Леопольдовна - ножом и вилкой, да уронил кусок себе на штаны - неловко было с непривычки. Наталия едва удерживалась, чтобы не прыснуть, а «полячка» подошла, погладила по плечу, мягко взяла его руки в свои, белые и надушенные, и показала, как следует управляться с хитроумными столовыми приборами: «Запоминайте, друг мой! Вдруг когда-нибудь в Кремле обедать придется?»
Оказалось, что у Наталии есть своя комната - целая комната, а не кровать, тряпкой на веревке отгороженная! Сидели, занимались, пока не приехал Лантауэр. Женьку оставили ужинать - в награду за Сизифов труд, как выразился Генрих Рейнгольдович, ибо если уж нет у человека способностей к точным наукам, то и не будет, хотя бы сам Лейбниц нанялся в репетиторы к этому остолопу. Лантауэр тоже при ближайшем рассмотрении оказался совсем не страшным, шутил, смеялся, рассказывал детям всякие истории, чесал за ушами белых ангорских кошек, своих любимцев, - Макса и Матильду. Женьке в его обществе было как-то очень тепло, надежно... и необычно - будто от дождя спрятался не дома, а на чердаке.
За разговорами совсем забыли о времени. Опомнились, когда стемнело. Женька перетрухал: думал, отец выпорет. Лантауэр над его страхами посмеялся - хорошо ему было смеяться! - и сам позвонил Кочарянам. Женька угадывал, что он уговаривает перепуганную и разъяренную мать; наконец она успокоилась.
Пришел за Женькой отец, присел к столу - и остался чай пить.
...И как-то так незаметно вышло, что Кочаряны и Лантауэры стали дружить семьями...
Tags: Микроб и Сильва, писанина
Subscribe

  • Заехала на работу...

    ...спасла цветы: теперьвсе наши в отпуске, поливать их некому, пришлось эвакуировать на третий этаж в коридор, на подоконник, там уборщицы, надеюсь,…

  • Хроники квази-отпуска

    Пока не испортилась погода, успела посмотреть выставку песочных скульптур возле дворца спорта: Вот какие купцы: И с котиком, главное! Основание…

  • Давешней прогулки фотодыбр

    А давеча в лесочке возле Центрального стадиона видала вот такое гнездо: а это, похоже, его хозяин:) Котики:

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments