anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

далее

...Вошла Эльвира. Не вошла - ворвалась, в кое-как накинутом черном плаще с капюшоном. Сняла его, прицепила на вешалку аккуратно, - осталась в белом развевающемся одеянии, со сверкающей заколкой в высоко поднятых тяжелых волосах. Встала перед ним, вскинула голову. Оглядела быстро с ног до головы - будто ценник прилепила. И сумма на ценнике стояла весьма незначительная. Быстро, неуловимым движением рванула шнурок у шеи - хламида свалилась к ее ногам, обутым в давешние прозрачные туфельки. И оказалось, что под хламидой на Эльвире ничего нет. Даже телесного трико.
Михаил Николаевич залился краской, и было отпрянул, но, мысленно обругав себя «слюнтяем» и «интеллигентом», постарался сохранить самообладание, и даже смог хрипло выдавить: «Добрый вечер...»
«Какой там вечер, папик... Ночь на дворе», - отозвалась она с привычной наигранной развязностью, которая не могла скрыть усталости в ее голосе.
-Ну что же вы, садитесь... - неловко забормотал он, машинально похлопав ладонью по кровати - будто подзывал кошку.
Она подошла. Села. Не на кровать - на ковер пыльный, потертый. Ноги скрестила по-турецки, руки положила на колени, выпрямилась, запрокинула голову - на, мол, папик, любуйся, все без обмана, товар лицом! Он смотрел, как загипнотизированный, на ее подпудренное лицо, глаза, обведенные черной толстой чертой, губы в вишневой помаде - видимо, ее позвали к нему так быстро, что она не успела переменить макияж.
Ее грудь. Розовые, аккуратные соски. Подтянутый живот балерины. Белые бедра с тоненькими голубыми жилками. Руки - тонкие, с длинными пальцами. На ногтях вишневый лак с блестками. Чисто выбритое полураскрытое лоно. И - туфельки с пыльными подошвами и стоптанными набойками. Это у нее-то, у Царицы Ночи, или как там они ее зовут!
Он рассматривал ее. А она - его. Не отводя глаз, и не произнося ни слова. Ждала. И, казалось, заранее знала, что ничего путного не дождется. От нее пахло духами - терпкими, горькими.
Наконец подняла руки, потащила из волос усыпанного стразами тяжелого «крокодила» - неужели? Эти сияющие косы - на пыльный вытертый ковер, по которому кто только не топтался?
-Эля, что вы! Не надо...
-Чего - не надо? - она усмехнулась.
- Сидеть на полу... Тут пыльно, и сквозняк... И вообще... Не надо...
-Что - вообще не надо? А зачем тогда звал? - она нахмурилась.
- Да это не я звал... - путаясь в словах, принялся объяснять Михаил Николаевич, сам не зная, зачем... Она слушала, глядя на него со все большим недоумением.
Голубь долбил клювом в оконное стекло, царапал коготками по карнизу...
В соседнем номере «Морис», прильнувший ухом к стене, шепотом поминал всех святых.
Когда незадачливый коммерсант и спаситель заблудших овец закончил свою сбивчивую, бестолковую исповедь, Эльвира ненадолго задумалась. Потом снова внимательно, оценивающе оглядела Кузнецова, хмыкнула и протянула руку, ожидая, что он подаст ей свою, чтобы помочь подняться. Растерянный, он не сразу сообразил, чего от него хотят, тогда она досадливо махнула рукой, сбросила туфельки, быстро расстегнув пряжки на ремешках, и поднялась сама - по-балетному, изящно.
Села рядом, перекинув волосы со спины на грудь. Положила руку ему на плечо. Он обернулся - их глаза встретились.
-Эля... Эльвира... Я... Вы... Ну, словом... Я не знаю... - бормотал он, смущенно отводя взгляд.
-Слушай, папик, чего-то я не пойму... проблема-то в чем? Ты или твой... ну, неважно, кто - заплатил Суренычу, так?
Он кивнул.
-Так. Суреныч мне мою долю отстегнул. Все как полагается. Кровать есть, душ есть. Дверь запирается. Я - вот она, к твоим услугам. Так в чем же трабл?
-Эльвира... Я... просто не знаю... Не представляю, как... Вы - и я...
-Слушай, а ты вообще женат?
-Был. Развелся, - ответил он, угрюмо глядя в пол.
-А дети есть?
-Есть. Сыновей двое.
-И откуда они завелись по-твоему? Раз дети есть - значит, все ты знаешь, что надо, и все у нас будет хорошо! - проговорила она, будто успокаивая расплакавшегося ребенка. - Давай, раздевайся, ложись. И ничего не бойся - я все сделаю, вот увидишь, все будет тип-топ!
-Эльвира... Но ведь вы же... Вам же вовсе не хочется! Возьмите деньги... Просто так... я никому не скажу...
-Да ты за кого меня принимаешь, папик? - она снова соскользнула на ковер и снизу вверх взглянула ему в глаза. - Я тебе не динама какая-нибудь с Тверской. Задаром работать не буду, но и даром ничего не возьму. Хоть у Суреныча спроси - я всегда честно работаю! («Ох, уж эти мужики! Рожа на роже, и у всякой рожи - свои выпендрежи!»)
-Хорошо... Хорошо..., - сдался он. - Как хотите... Как хочешь...
-Ну, вот и славно, - профессиональным тоном промурлыкала она. - Давай расстегну...
...Легла рядом, прижалась, поцеловала в губы («Хоть слюней не распускает - и то хорошо...»)... Он обнял ее - гибкую, теплую... Желание овладевало им против его воли...

Голубь, от души нагадив на карниз, рванул вверх, как истребитель с вертикальным взлетом.
«Морис Рудольфович» довольно потер руки, и, чокнувшись со своим отражением в зеркале, залпом осушил рюмку французского коньяку.
***
-Алё... Милиция?.. Тут у нас, жначитшя, в номерах клиенты уж больно подожрительны! В двадцатом, да в двадцать первом... Я уж боюшя, как бы не ентот шамый... как яво... тероризьм! Шами - бог ведает, кто, один такой чернюшший, ушатый, как ешть шешен... Другой - не ражбери-поймешь, а тоже, видать, иж ентих... И дефка щас к ним пробежала - в черном ушя, вылитая шахидка, как у тялявизоре кажуть... ш шумкой... а што там у шумке - бог ее ведаеть... Може и бонба... Вы бы, шинки, проверили... А то мне ить бояжно, шинки...
Дежурный, прикрыв ладонью трубку, коротко выругался. Тьфу ты, блинский Вася, опять гексоген в сахарнице нашли, - достали уже эти старперши! Но звонок записан - не отвертишься.
-Да, разумеется, приедем. Говорите адрес. Банный переулок? А, знаю, отель! Сейчас будем, ждите!..
Сержант еле удержался, чтобы с силой не швырнуть трубку на рычаг. Мать ее растак, - посмотрели четвертьфинал, называется! Отель... Это, значит, у Суреныча в заведении? Как же, знаем... Ладно, лишний раз проверить не мешает... Заодно и на стриптизерку его новую поглядим...
***
Услышав короткие гудки, отельная уборщица Валентина Сергеевна, или, как ее звали за глаза хозяева, бабка Валька аккуратно положила трубку, довольная донельзя.
-Ну, что, Валь? - нетерпеливым шепотом спросила ее закадычная подруга, Мария Филипповна, она же - бабка Машка, исполнявшая обязанности портье.
-Приедуть, Маша! Шкажали - шшас приедуть! - прошамкала уборщица, и в глазах ее горели злорадные огоньки. - ужо будет ей, бешштыжей-то! А то - приходит щас Суреныч, и давай разоряться: почему, мол, на сцене не вымыто, Эльвирка, видишь ли, хламиду швою запылила! Понаехали тут, черномазые, развели проституток, штоб им всем....
***
...Оседлав лежавшего как бревно клиента, Алька механически приподнималась и опускалась, будто отрабатывая урок в тренажерном зале, глядя прямо перед собой в стену, чтобы не видеть клиентовых виноватых глаз. «Ну не хочешь - не надо, никто под пистолетом тебя в койку не тащит. Но что же - нельзя было при таком раскладе сразу к компаньону меня послать?» От стука в дверь тишина хрустнула, как весенний ледок под каблуками. Алька шепотом выругалась сквозь зубы: кого там еще принесло? Ни раньше, и ни позже! Впрочем, с самого начала было ясно, что с этим тюфяком фиг-два что получится, хоть ты из кожи вон. «Ну, да ладно - махнула она рукой, - авось, на его компаньоне гонорар отработаю! А чувачина, уж точно, к Роберту жаловаться не пойдет».
За дверью сгустилась напряженная тишина, готовая взорваться новым стуком - резким, властным: так стучат те, кому стучаться, по сути, вовсе не обязательно.
-О, Господи, кто там?!
-Да фиг их знает, сейчас пойду гляну... - она слезла с него, осторожно, на цыпочках, подошла к столу, нашарила выключатель у лампы. Комнату озарил тусклый зеленоватый свет. Освещенная им «повелительница Тьмы» - нагая, с растрепавшимися косами, с размазавшейся косметикой - походила не то на утопленницу, не то на ведьму.
-Откройте, милиция! - тонкая, будто картонная дверь зашаталась, будто в нее тараном ударили.
-Кабздец, облава... - обернувшись к Кузнецову, сквозь зубы прошипела она. Накинула белую хламиду. Быстро подобрала волосы. - Слышь, папик, ты одевайся по-шустрому, да открывай, а я спрячусь, а то у меня документы все наверху, в комнате... Тьфу, еперный театр! Да вставай же ты, что как неживой валяешься? Хочешь, чтоб менты дверь вынесли?
-Да-да... сейчас... - Кузнецов вскочил с кровати, кое-как натянул брюки, - трусы надеть забыл; Алька сгребла их в комок и кинула под кровать, бормоча шепотом что-то неразборчивое, но весьма для него нелестное.
В дверь ударили снова - тонкая фанера треснула.
-Минуточку! - проблеял Кузнецов, путаясь в рукавах рубашки. Алька на цыпочках метнулась к вешалке, сдернула плащ, и, завернувшись в него, ящерицей нырнула под кровать.
- Да вышибай дверь, Серега, - церемониться еще будем, мать их в душу!
Дверь слетела с петель. В проем, кое-как протиснувшись, протопали по упавшей двери два «шкафа с антресолями» - в камуфляжах, с дубинками наизготовку. Вспыхнул свет.
Глазам блюстителей порядка предстал полуодетый, невысокий, лысеющий, расплывшийся человечишка средних лет, застывший посреди комнаты в нелепой позе, на полусогнутых, растопырив руки - ну вот-вот закудахчет. Губы у человечишки дрожали, он бестолково моргал, видимо, еще не успев как следует проснуться, щурил близорукие бесцветные глазенки, похоже, начисто забыв, что держит очки за дужку (вот-вот уронит!), и на террориста походил не больше, чем горбатый «Запор» - на самоходное орудие. «Шкафы» оглядели комнату. Никого. Постель разобрана. На ней перед этим явно хорошо покувыркались. Этот шибздик и... И та самая шахидка! Которая, ясно как день, никакая не шахидка вовсе, а обыкновенная шлюшка.
Снаружи послышались грохот и матерная ругань - вышибли дверь соседнего номера. Кузнецов невольно втянул голову в плечи. Сержант, обернувшись, крикнул в коридор: «Ну? Что там, Володя?»
«Никого, чтоб их всех!», - отозвался его подчиненный, а другой добавил: «Да здесь, мать их так, никто не живет, ни постели, ни шмоток! Чёрт-те что!»
За окном громко и, как показалось сержанту, издевательски каркнула ворона.
Сержант сжал кулаки: «Та-ак. Всё с вами ясненько. Маразм крепчает - черт бы всех этих журналюг подрал, допоказывались, блин-нафиг! Кто-то, понимаете ли, бомбу в номере унюхал - хорошо, хоть не у себя в заднице! А кто-то, бляха-муха, вишь ли, в «хотелях» прохлаждается, стриптиз смотрит, так его, с доставкой на дом! А мы тут, так-перетак, бегай в ночь-полночь, как собаки за палкой! Не то, что стриптиз, а хоккей этот несчастный по ящику - и то досмотреть не дали, чтоб им всем повылазило!.. Ну что, шибздик, уставился? Давно пенделей не получал?»
-Кто такой? Документы! Регистрацию! - отрывисто и презрительно, точь-в-точь, как немцы в фильмах про войну, пролаял сержант.
- Сейчас... сейчас... - забормотал Кузнецов, у которого зуб на зуб не попадал от страха. О московских ментах ему много чего успели нарассказывать. Господи... Если они... Если Эля... - Сейчас... Сейчас...
Заклинившая молния на сумке никак не хотела поддаваться. В отчаянии Михаил Николаевич рванул ее изо всех сил. Еще. Никак. Сержант смотрел на него брезгливо, как на какого-то противного слизняка, которого прихлопнуть бы - да тапочек жалко.
-Ладно, хрен с тобой... - отмахнулся мент. - Лучше скажи: тут девка была? В черном платке такая, как чеченка? А то тут нашлись особо бздительные, отсигналили...
-Н-нет... - с трудом выдавил Михаил Николаевич, про себя отчаянно молясь, чтобы Эльвира не чихнула под кроватью. Только сейчас Кузнецов с ужасом заметил, что Эльвира в спешке забыла спрятать свои туфельки, и из-под свесившегося с кровати одеяла виден черный каблук. Сержант обернулся, очевидно, намереваясь отдать приказ о возвращении, и Кузнецов, воспользовавшись этим, быстро наклонился, чтобы закинуть туфельки подальше в угол, - но уронил очки. Стекло вылетело из оправы и разбилось. Мент оглянулся - Михаил Николаевич, поняв, что все пропало, стоял, весь напрягшись и сжимая каблук туфельки, будто рукоять меча. В глазах его горела ярость человека, которому нечего терять:
-Товарищ сержант, в конце концов, я имею право..!
-Право! - передразнил его сержант, перегибаясь пополам от хохота. - Штаны задом наперед надел - а туда же: права качать! Видали его!
-Вот-вот, я что и говорю! Распустили народ! – угодливо поддакнула низенькая, под блондинку крашенная толстушка лет сорока пяти, с риском для жизни пытаясь протиснуться между двумя небоскребами в погонах, чтобы разглядеть, что происходит в номере.
-Ну, цирк! Ой, не могу, блин! - подхватили стоявшие в дверях менты, загыгыкали, заржали - молодые, здоровенные! - упиваясь сознанием своего превосходства над этим шибздиком - превосходства грубой физической силы, против которой все моральные устои стоили дешевле фантиков. - Ну, оборзел мужик!
Но этот хохот, против ожидания, придал Кузнецову сил. Так или иначе - отступать было некуда: за ним, под кроватью, была Эльвира.
Алька, вжимаясь в стену, слушала, как клиент, от которого она никак не ожидала подобной смелости, кричит что-то малосвязное про права человека, неприкосновенность жилища и тому подобные прекрасные вещи, чаще всего не имеющие никакого практического значения.
- Да я вам в отцы гожусь, молодой человек! – голос Кузнецова сорвался на истерический бабий визг. Он пустил петуха, закашлялся и, уже не помня себя, замахнулся на самодовольно лыбившегося сержанта Эльвириной босоножкой.
- Так, мужик, а вот это уже не смешно!!
Михаил Николаевич и сам не понял, как оказался на кровати, закатанный, как кукла, в одеяло, с гудящей, как колокол, головой, с фонарем под глазом и с громилой-камуфляжником, сидящим у него на ногах, - менты свое дело знали!
- Ну вот, так-то лучше! А то с ним, как с порядочным, а он еще тут… - не считая нужным уточнять, что именно «тут», сержант мигнул остальным двоим, и они все вместе принялись обыскивать номер. Когда все, что только можно, было открыто, вывалено на пол или перевернуто вверх дном, сержант, встав на четвереньки, заглянул под кровать: «Ага! Попалась!»
Кузнецов, к вящему веселью ментов, забился, задергался, снова стал что-то кричать о правах и законах, пока один из рядовых не заткнул ему рот простыней.
-Эй, ты там! Террористка долбаная! Сама вылезешь, или мне койку перевернуть?!
Алька, извиваясь, выползла из-под кровати, отряхнулась, скинула плащ. Огляделась, старательно состроив удивленную физиономию.
-Где террористка, начальник?!
Сержант плотоядно ухмыльнулся: «А, вот кто тут у нас! Кто такая, почему не знаю?!»
-Оставьте ее в покое! - Кузнецову отчаянным усилием удалось выплюнуть простыню. Камуфляжники и толстушка-блондинка воззрились на него, предвкушая продолжение концерта. - Оставьте ее в покое: это... это моя дочь!!
(Голубь на слуховом окошке ликующе заворковал).
От дружного хохота четверых верзил закачались пластмассовые подвески на люстре.
- Ой, блин! Не могу! Щас лопну! Мужики, его же в «Аншлаг» надо - все Петросяны удушатся! Дочь! И много у тебя таких дочек на Тверской в ночную смену работает?
-Это произвол! Я буду жаловаться!
-Заткнулся бы ты, а? – оборвал Кузнецова шкафообразный Серега. - От греха, знаешь, подальше! А то заберем вместе с дочкой в отделение, на трое суток, - и иди потом жалуйся хоть в ООН!
-Слышь, папаня хренов, - спросил сержант, желая щегольнуть остроумием. - Ты хоть, как звать-то ее, спросил у дочки?
-Эльвира ее зовут, - ответил Кузнецов, уже гораздо тише: ему представился вонючий «обезьянник», бомжи, вши и полная беззащитность. («А если они…») Да, в конце концов, ну кто она ему – эта Эльвира? Тут бы свою шкуру как-нибудь уберечь!
(Черная ворона на крыше торжествующе каркнула и хлопнула крыльями, будто аплодируя. Голубь слетел с окошка и приготовился было пикировать, но вдруг, ни с того ни с сего, будто его на ниточке потащили, ракетой взмыл вверх и пропал в темной вышине).
-Да какая Эльвира! - встряла блондинистая толстушка. - Альбинка же это! Наша, общежитская! Алька-балетница, из четыреста второй, все знают. Тут, в ночном клубе работает.
Алька бросила на толстушку благодарный взгляд – окупились-таки ежевечерние сладкие «здрась-Вер-Палны», конфеты на Новый год и цветочки на Восьмое марта!
- Ах, вот как? – сержант наконец-то соизволил обратить на толстушку внимание. – А вы, кстати, сами-то кто будете, гражданочка?
- Манакова я, товарищ сержант, Вера Павловна, комендант общежития. А она – Альбина, Бычкова Альбина, из Челябинска, и регистрация есть у нее, и все, что надо…
(«Не может быть… Просто однофамилица…» - прошептал про себя Михаил Николаевич)
- Да я уж чую, что у нее все, как надо… - осклабился сержант, протягивая руку к Алькиной филейной части. – Слышь, Эльвира… А ты в Челябинске своем где жила? Не на Северке? А то у меня дружок один там...
- Нет, командир. На ЧЕ-Ме-Зе, возле автопарка.
(«Нет-нет… Так не бывает… Просто совпадение…»)
«Там еще школа рядом, - продолжала Алька, - у меня бабка там заучихой работает. Занудная – жуть!»
(«Нет, не может такого быть! Просто потому, что – не может!!»)
- Та-ак… - протянул сержант, не убирая руки с Алькиного зада. – Балерина, значит… А сюда тебя за каким принесло? Спящую красавицу разучивала? Для Большого театра?
- Ну что вы к ней пристали, ребята! – закудахтала комендантша. - Ну обычное дело, клиент приватный танец заказал…
- Ладно, девушка, одевайся, поехали к нам. Там разберемся, кто ты у нас – Алька-балетница, или Манька-облигация. А ты, тетка, - сержант обернулся к комендантше, - беги, звони Суренычу: пускай везет ее документы… ну и еще, что надо… он мужик умный, сообразит!
Менты многозначительно переглянулись. Один показал другому четыре пальца, тот в ответ – пятерню. Сержант, заметив это, рассмеялся, и сказал, что пять звездочек – это хорошо, но лично он предпочитает «Смирнова».
***
…И они ушли. И увели Эльвиру с собой – полуодетую, в накинутом кое-как плаще и в незастегнутых босоножках и в белом ангельском одеянии. И пересмеивались, и предвкушали, как в ожидании Суреныча будут заказывать ей приватные танцы. Мент Серега, желая схохмить напоследок, сгреб с тумбочки ключ от номера и показал его менту Володе – тому самому, что все это время просидел у Кузнецова на ногах (Михаил Николаевич чувствовал себя так, будто по нему весь день ездили самосвалы). Мент Володя прыснул со смеху и, выдернув из-под головы Кузнецова подушку, хлопнул ею Михаила Николаевича по лицу. Кузнецов чуть не задохнулся от пыли и унижения.
Хлопнула дверь. Издевательски скрипнув, повернулся ключ в замке.
***
«Нет, как они смели! Да вот так и смели. Их было больше. Они были сильнее. А ты – провинциал, интеллигент, ходячая нелепица, у которой штаны задом наперед надеты. Себя-то защитить не смог, не то что женщину. Ну да, ты пытался… Только по физии схлопотал, да людей насмешил. Заговорила валаамская ослица! Твердили тебе: учись говорить «нет»! Вот сказал бы «нет» Морису – и сейчас спал бы себе тихо-мирно, и никаких тебе ментов, и никаких Эльвир…
Эльвира… Нет, Альбина… Бычкова, из Челябинска, с ЧМЗ, автобусный парк, школа, бабушка завуч… Все сходится. Это она. И нечего делать вид, что это не так. Это твоя дочь. Твоя и Светланина. Светка тебя прогнала тогда… А кто знает, сама она так решила, или ее мамаша? А саму Альбину кто-нибудь спросил, хочет ли она расти без папы? Отшили тебя – а ты и ушел, обрадовался. А вот теперь ты с ней… Как с последней… Да еще и ментам отдал на растерзание! Шикнули на тебя – а ты и лапки кверху… Ну нельзя же… Нет!!»
Кузнецов, всхлипывая от стыда и отвращения к себе, принялся барахтаться, как черепаха, перевернутая на спину, силясь освободиться от подушки и покрывала. Ему не хватало воздуха, а сердце будто сдавили чьи-то холодные костлявые пальцы.
Наконец ему удалось высвободить руки. Он отбросил подушку, попытался встать, но свалился с кровати на пол, больно стукнувшись локтем. Боль в груди не отпускала, перед глазами все плыло. Он со страхом подумал, что так и умрет здесь, на пыльном коврике, наполовину замотанный в казенное покрывало, как кукла, – вот смеху-то будет, когда его найдет горничная! Позвать на помощь... Кого? Морис должен быть у себя. Они говорили, что там никого - почему? Куда он мог... А, может, уже пришел? Ведь он же всегда появлялся именно тогда, когда был нужен... Но почему же сегодня? Были бы мы вдвоем - может, и отстояли бы ее!
Кузнецов попытался позвать компаньона - но не услышал своего голоса.
Из последних сил он приподнялся, пополз к двери - и тут почувствовал, что тело стекает с него, как грязная вода в сливное отверстие. «Эльвира!... То есть, Альбина...»
Tags: писанина Архангел в штопоре
Subscribe

  • (no subject)

    С первым снегом. Утром было все как под Новый год. Сейчас-то все тает. Завтра такой гололед обещает быть...

  • Разведала...

    Место для прогулок, к которому давно присматривалась. Возле Ленинградского моста на Российской - и далее в сторону Кашириных. Оказалось - ничего…

  • сорокопоползень

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments