anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

Categories:

накорябалось...

В 1307 году от Рождества Христова это было.
Солнце на огненной колеснице вкатило в август. День клонился к закату. В командории Храма в Пуатье рыцари садились ужинать. Юг де Пейра, покряхтывая и скрипя суставами, умащивался на почетное место одесную Великого магистра.
Подали мясо – перед мессиром Югом поставили с поклоном отдельное блюдо с мелко нарезанной тушеной бараниной, чтобы под силу была пища старческим его редким зубам. Ел мессир Юг, как положено, молча, с подобающим выражением на лице, темном и ссохшемся, будто кусок дерева, пролежавший много дней под палестинским солнцем. А сам думал, украдкой иногда бросая взгляд на Великого магистра Жака де Молэ, сидевшего рядом и за обе щеки уплетавшего говядину: «Черт! Дьявол! Сатана бы их всех на рога поднял, это стадо баранов, кои, убоявшись жезла пастырского, избрали себе предводителем барана глупейшего из всех!
Одна высадка на Тортосу чего стоила. Хотел вернуть Святую Землю? А рассчитать наперед свои силы? Ну что вы, братья, следует быть выше этого! Договариваться с госпитальерами о земле на Кипре? Да упаси Пречистая, мы лучше вернемся в Досемэ, и обставим возвращение с такой пышностью, будто, по меньшей мере, взяли Иерусалим! И отдадим казну Ордена на хранение в Тампль, совсем рядом с дворцом короля Филиппа, который у нас в долгах как в шелках, – считай, положим мозговую кость перед голодной собакой. А что этот болван блеял перед папой Климентом?
И этакое ничтожество встало во главе Храма. Потому что Юг де Пейра, видите ли, для сей высокой должности слишком стар. Да, брат Жак моложе, сильнее, выносливее… Дольше протянет. А толку-то! Если у этого магистра - мозги сержанта! Примерного такого, богобоязненного, который за всё время, что состоит в Ордене, и к девкам-то ни разу не осмелился ночью удрать – ну как же, грех, Святая дева накажет! Который привык, что ему приказывают, его посылают, за него отвечают – а он лишь повинуется, как предписывает Устав. И не имеет надобности ни думать самому, ни отстаивать свои интересы, не говоря уже о чужих, ни просчитывать наперед, хотя бы на пару лет, последствия содеянного. Кастеляном бы его сделать в провинциальном Доме – моя бы воля, он бы выше не влез. И мыслей собственных у него в бараньей его башке тоже, вернее всего, не водится. Вызнать бы, кто ему подсказал насчет Тортосы и Тампля. А заодно – кто его святейшеству нашептал про слияние Орденов…».
***
– Не нравится мне это, братие, ох, не нравится… – покачал головой брат Жерар, закончив рассказ. Переглянулся с остальными. Согласны, ясно как Credo: ругнулся тихо сквозь зубы Робер, шевельнул усами приор Тулузский Ги, кивнул, нахмурясь, его бывший помощник Жан, возведенный теперь в ранг ризничего. Отец Эдмон быстро осенил себя крестным знамением. С тех пор, как немалыми усилиями досталась брату д’Аменкуру вожделенная должность, уже не в темной и холодной провиантской заседал их разросшийся капитул, а в приорских покоях, светлых и натопленных, уютных, насколько это возможно было в обители Храма. Собирались после вечерни, рассаживались за резным тяжелым дубовым столом. Жерар сам приносил и закуску, и вино. Дверь запирали и беседовали полушепотом.
Носится что-то в воздухе. Будто бы гарью тянет, а откуда — не понять. Впрочем, откуда — как раз таки можно догадаться: от короля Филиппа, черти б его драли. Дошло до ушей брата Жерара, будто на конклаве в Перусе, что близ Ажена, объявился Экьо де Флуаран, ну да, мессиры братья, тот самый, которого – помните? – выставили из Ордена за плотские прегрешения, ну это ж каким несусветным дурнем надо быть, чтобы не суметь по-тихому обстряпать свои делишки? Так вот, этот самый Экьо на конклаве выдвинул против Ордена обвинение… В чем? А в содомии, говорят, в идолопоклонстве и вообще во всем, что ему в голову взбрело, чем, видно, сам рад бы согрешить, да кишка тонка!
Перед тем, как стало известно брату Роберу из источников как нельзя более доверия заслуживающих, оный баран-Флуаран на той же палке верхом подъезжал к королю Хайме Арагонскому – да тот его, шута горохового, гнать велел от своего двора поганой метлой, как с подобного рода отребьем благородным людям поступать и положено.
А теперь, значит, Экьо на конклаве… Видно, сильно подвело брюхо Флуарану, ежели он опять теми же шулерскими костями решил сыграть. И, что самое худшее, на этот раз может выиграть. Король Филипп – не Хайме. У Филиппа честь – вроде котты парадной: надобна – надел, не надобна – в сундук убрал. Филиппу деньги сейчас позарез нужны, плевать, хоть орденские, хоть папские. Филипп за пару сундуков с монетами не то что мессира де Моле и Орден, а мать родную продаст. «Как бы, братие, – шепчет, приправляя площадной руганью, Робер, – не вышло похлеще, чем в Акре!». «Да в Акре-то хоть сарацины были, да из Акры-то, – вставляет Эдмон, – хоть было куда деваться! А отсюда, от своих же, от христиан – куда?». «Ничего, – скалится волком приор Ги, – посмотрим, понюхаем, поищем, где святой Жозеф-плотник, Спасителев названый батюшка, дыру оставил. Храмовое одеянье, чай, не гвоздями к телу приколачивают...».
«Было б только с чем спасаться, мессиры…» – почтительным, но твердым тоном добавляет ризничий Жан. И дождавшись кивка от каждого из собеседников, произносит: «Только, сеньеры братья… предупредить бы надо… остальных… А то не по-людски выйдет...».
И сразу на плечи ему с двух сторон ложатся костлявые, старческие – но всё еще жилистые и сильные, тяжелые руки, и шепот тихий и страшный попеременно в оба уха: нет уж, дорогой брат, не по-людски выйдет, если кое-кто кинется спасать всех без разбору. Ибо сказано в Писании: несть пророка в отечестве своем. Не поймут, не поверят, полоумными, а то и изменниками сочтут. Кого нам черт накачал в Великие магистры – сами видите. Вот уж точно, лучше мессира де Пейра про него не скажешь: одеянием рыцарь, а умом сержант. Может, и не злой, может, и во благо Ордену старается – да только слишком уж верит всем. Он же у Филиппа при дворе как пьяный деревенщина в столичном трактире: кто кружку поднес, тот и до гроба друг сердечный. И уж кто-кто, а король Филипп превеликий мастер подносить: сперва кружечки с винцом добрым, а потом – как Спасителю распятому, губку с уксусом, и за ту благодарить будешь.
– Так что, – наставительно подняв палец, подытоживает Ги, – предупредить-то, конечно, мысль хорошая. Но не всех. А людей понимающих, разумных. Кто и в самом деле спастись способен – а не спасителя с собой на дно утянуть.
И Жан виновато кивает, клятвенно обещая молчать, как рыба на сковородке, – а капитул принимается выбирать, кому послать весточку с верным человеком, да как написать, чтобы понял лишь тот, для кого писано… В числе достойных спасения называют и брата Гийома, гайякского казначея – да уж, одобрительно кивает Ги, этот выплывет, у этого котелок варит как бы не получше, чем у покойного Этьена де Живе…
***
Месса вечерняя в Гайяке. Всё как подобает: ладан курится, свечи горят, капеллан молитву творит, старается, задрал голову, будто под потолком часовни узрел сразу трех архангелов. Вот и славно, чем меньше начальство на нас смотрит, тем безопаснее, думает старый Гийом-казначей. Бормочет молитву, будто идет давно знакомой дорогой. А сам думает. И осеняя себя вместе со всеми крестным знамением, невольно нащупывает за пазухой письмо от старого друга. Тревожные вести прислал Робер. Но нет в них, по сути, ничего удивительного: его величество в долгах по уши, а денег на уплату ему взять особо негде. Чего желает любой несостоятельный должник, будь он хоть король-раскороль? Правильно: чтобы кредитор его в тартарары провалился, и лучше всего – не оставив наследников. Чтобы некому стало счет предъявить. Так что Филиппу сейчас слаще райской музыки и истиннее Писания Флуарановы бредни. Что ж, кто предупрежден, тот вооружен.
В лучшем случае Орден сольют с госпитальерами – и под шумок, под предлогом учета и ревизии, постараются прибрать к рукам то, что мессир Жак в Тампль привез столь непредусмотрительно. В худшем же… Об этом и думать не хочется. А думать надо. Искать, где плотник оставил дыру.
Уходить придется из командории. Возможно – пробираться в Испанию, к королю Хайме, или в Португалию, там тоже братья есть, может, примут. Или же – старый рыцарь даже глаза прикрывает, до того ярким пламенем вспыхивает в голове эта невозможная мысль – попробовать так, самому где-нибудь пристроиться. И пожить хоть на склоне лет не для Ордена – для себя. Но, как бы там ни повернулось, с пустым карманом за воротами делать нечего.
Деньги есть, и немало. Вот они, спустись в сокровищницу, открой сундучок… И закрой. Потому что – «не пожелай ничего, что есть у ближнего твоего». Да и не утащить далеко сундучок: и тяжел, и приметен, как на снегу след лисий свежий, не погоню орденскую наведешь на себя, так просто лихих людей. Вот будь на месте сундучка с монетами шкатулка с украшениями, да не дорогими и яркими, которые сразу в глаза бросаются, а мелочью всякой — цепочками, колечками, тем, что легко на себе попрятать и легко в случае надобности обратить снова в монеты… Обратить казну командории, то есть, большую ее часть, в драгоценности… И как потом про это на капитуле докладывать? А докладывать придется, иначе другие доложат, отец капеллан - уж точно. Без позволения командора такое не провернуть. Так что же, брать и каркассонца в долю?
Брать. Не миновать. Во всяком случае, уведомить мессира Ангеррана придется. И одному дьяволу известно, что из этого выйдет. То ли как нормальный здравомыслящий человек поведет себя командор – то ли испугается, задергается, натворит глупостей, и черт знает, как это ударит по самому Гийому, по Роберу, да и по славному Ги. Нехорошо, ох, нехорошо получится. И Гийом виноват окажется: разболтал, как дурень, что было доверено по старой дружбе ему одному. А может, чувство чести рыцарской верх возьмет – и тогда мессир командор велит поделить казну между всеми поровну? Тоже смерти подобно: хоть один оруженосец что-нибудь сболтнет – и поехало-пошло. И потом, много ли в таком случае достанется на Гийомову долю? Хватит этого, чтобы добраться до дальних краев и там дожить свой век в сытости и спокойствии? А ведь может и не поверить ничему командор… Матерь Божия, помилуй меня, многогрешного, и укажи мне истинную дорогу…
Та-ак… Матерь Божия… которая в углу стоит в сокровищнице. Большая мраморная Мадонна. Чуть не самое увесистое наследство вдовы де Попенкур. Упокой Господи душу рабы Твоей Клариссы. Хорошо Гийому бывало с ней. И ей с ним, наверное, тоже, раз вон какое наследство отвалила Ордену — луг заливной, да поле... да статую Пречистой, мраморную, в два локтя высотой, вон она, пока в сокровищницу поставили, надо бы решить с мессиром командором, куда лучше ее пристроить. Старая вещь, от прабабушки Клариссе досталась. Теперь таких не делают. Какой-то ломбардец ваял. И, хитроумец этакий, высверлил в Деве мраморной пустоту, тайник, чтобы, значит, пращурам Клариссиным в случае чего было куда до лучших времен нажитое припрятать — уж где-где, а у Девы в чреве деньжата никто не станет искать… Та-ак… А если и нам пойти по стопам мудрой вдовушкиной прабабки? Обратить всё в драгоценности, да и поручить их покровительству Богоматери, куда как благочестиво… И как их потом Гийому оттуда выковыривать? Под присмотром хорошо если командора, а если королевских приспешников? Ну уж нет, тем ничего не должно достаться, много чести. А если… Точно! И как Гийом мог запамятовать! Есть ведь и другая Мадонна. В Гайяке. В церкви Богоматери. А в пьедестале-то у нее особый кирпичок, а под кирпичиком тайничок! Старина Ги рассказал, когда во второй раз в Утремэ ехали, от ран излечившись. Мол, дали тебе денег на дорогу — оставь немного тем, кто поедет следом за тобой, а другой так же оставит горстку монет тебе, пригодится при случае! Да, именно так. Сперва заручиться согласием командора, обратить казну в броши-цепи-кольца, а потом выбраться в город, предлог для этого всяко отыщется — и сделать всё подобающим образом. А в Клариссину Пречистую засунуть всякого хлама — лишь бы звенело. О, и еще записку можно написать, на случай если все же полезут псы Господни… Тогда... Если всё утрясется — брат казначей скажет командору, что всего-навсего нашел для казны место понадежнее, да прибавит что-нибудь вроде «лучший способ не выдать тайну под пыткой — это не знать ее». Если же не утрясется — то поди отыщи и разбери в круговерти, кто где, кто есть кто, кто жив, а кто мертв... Если командор поведет себя разумно… Впрочем, даже если и нет — Белый Дьявол с ним, с каркассонцем: говорить, разумеется, станем наедине, за закрытой дверью, про то, до чего договоримся, я никому докладывать не обязан. Перстень с печатью у командора тот же, что и у Этьена был. Мешочки со старыми печатями остались, прибраны в тайнике. Значит, как бы там ни сложилось, а задуманное — сотворим. Спасибо, Пречистая, что наставила на путь истинный...
***
- Откуда сведения, брат Гийом?
Молчит казначей. Задумался. Соображает, как ответить, чтобы и начальству угодить, и никого под удар не подставить. «Впрочем, - думает Ангерран, - сведения вполне могут оказаться правдивыми. Слухи нехорошие ходят. Как в Акре. От брата Евстафия, доминиканского казначея? Что ж, монах вполне мог услышать то, что не предназначено для чужих ушей — и поделиться с приятелем, знать бы еще, с какою целью. А вернее всего, не Евстафий — что мы ему, по большому счету? - а кто-то из наших, из приорства. Неважно. Кто предупрежден, тот вооружен. В любом случае, претворив план Гийома в жизнь, мы, по сути, ничего не теряем: золото есть золото, ювелир над ним поработал или чеканщик монетного двора. Это если всё обойдется. Если же нет — хотя бы в одном месте новый Келаун, король Филипп, не получит желаемого. Слышал бы мессир Анри — посмеялся бы».
- Что ж, дорогой брат, готовьте всё, как вы сказали. Будете готовы — скажете, и мы вместе…
- Во имя Божье, мессир. Сделаю всё, что в моих скромных силах. Вы не беспокойтесь, мессир Ангерран, я сам. Я знаю нужные места и нужных людей. Но… вы понимаете, мессир, только мы двое…
- Разумеется. Во имя Божие.
***
«Во имя Божие! Не мы двое, а мы трое, старый дурень!» - злая холодная радость клокочет в груди капеллана, бьется, как родник меж камней. «Ловко придумано, отдать сокровища на хранение Пречистой! Святой деве земные богатства не нужны. Так пусть же они достанутся верным слугам Ее». Брат Иньяс осторожно, бесшумно отходит от двери, ныряет в тень, на лестницу, что ведет к дормиторию, и чудом не летит со ступенек: перед глазами его — застенок в кровавом свете горящих углей и каленого железа, как в преисподней, и растянутый на станке командор… Рыночная площадь, столбы, обложенные грудами дров и хвороста, и к ним привязаны все эти грешники — Тьерри, Жан, Гийом… и Ангерран, израненный, изуродованный, сломанный. О да, а потом — костер на площади, и пусть Элоиза плачет и просит его, Иньяса… И он тогда…
Нет. Никаких «тогда». И пусть Элоиза тоже горит. За связь с еретиком, за блуд — найдут за что. Пусть она исчезнет. Нет той, кем хочешь обладать — нет возможности согрешить. Если же Господь сочтет, что раба Его пострадала безвинно — они с Иньясом встретятся в Раю и будут смотреть друг на друга, будто на книжные миниатюры: без вожделения, без страдания… без опасения, что опозоришься на ложе после стольких лет целибата. Решено. Если аббат де Сент-Эмиль, доминиканский настоятель, придет, дабы разорить сию обитель греха, Иньяс смиренно скажет ему: добро пожаловать. Более того — дорогу укажет.

Tags: тамплики
Subscribe

  • (no subject)

    Вчера проводила коллег в отпуск - счастливцы, им еще четыре недели отдыхать. А мне - только две. Посидели в Мит-пойнте на Кировке: куриные грудки на…

  • Хроники квази-отпуска

    Пока не испортилась погода, успела посмотреть выставку песочных скульптур возле дворца спорта: Вот какие купцы: И с котиком, главное! Основание…

  • Сегодня...

    Выбралась гулять в парк, наплевав на прогноз погоды. И исполнила сразу два ежегодных ритуала: во-первых, прокатилась на детской железной дороге…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments