anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

Categories:

Кум - часть1

Сказания о Куме
(Невыдуманные истории из курсантского фольклора ЧВТКУ)

Сказание первое:
Шеф-повар

Дело было в Судаке, в середине июля. Маленький домик у самого моря, когда-то чистый и беленький, но теперь изрядно облупившийся, щурился на восходящее солнце подслеповатыми окошками с выгоревшими голубыми ставнями. В палисаднике пыльная сирень о чем-то тихо шушукалась с розовыми мальвами, вымахавшими выше человеческого роста. Из темных недр всевозможных сараек и сараюшек, коим только сама хозяйка, бабка Нюра, знала назначение и счет, доносились то дробный перестук козьих копытец, то сонное довольное похрюкивание кабанчика, то элегические вздохи коровы. На крыльце, застланном вязаными круглыми тряпичными половичками, рыжий полосатый кот, свернувшись клубком, вкушал заслуженный отдых после ночных подвигов. В конуре возле хлева, высунув наружу остроухую голову и положив ее на лапы, спал большой серый пес.
Даже во сне пес то и дело настораживал уши и принюхивался. Один раз, услышав какой-то шорох и скрип, донесшийся из распахнутой двери летней кухни, он даже открыл глаза и чуть приподнял морду, намереваясь гавкнуть... но передумал.
Пес еще не решил для себя, как следует относиться к четверым странным и шумным чужакам, которые появились вчера вечером, усталые, пыльные, но веселые, и прежде чем водвориться в летней кухне, до ночи перетаскивали туда из сарая и кладовки всякое пропахшее нафталином и лавандою барахло - скрипучую кушетку, полуразвалившийся диван, чиненую-перечиненую раскладушку... смеялись... шумно спорили, где кому спать, пока наконец не догадались бросить спички в соломенную шляпу, а потом отправились на пляж и вернулись глубокой ночью, чем весьма рассердили и пса, и бабку...
С одной стороны, они были чужаки, а чужаков следовало с яростным лаем гнать со двора - для того серого пса и держали здесь. С другой стороны, когда пришлось одного цапнуть за ногу, легонько, для порядка, бабка вместо того, чтобы похвалить сторожа и угостить его косточкой, запустила псу в морду калошей: «Так твою растак! Люди деньги плотят, а ты ищо кусаться? От я тя щас!»
Что такое деньги, пес не понимал. Но, забившись в конуру и облизывая нос, по которому его больно шмякнула бабкина калоша, серый пришел к выводу, что с пришельцами лучше не связываться. По крайней мере, на глазах у бабки.
Пес опять опустил умную морду на лапы и уже намерился было досмотреть прерванный сон о ливерной колбасе и сардельках, как вдруг из летней кухни раздался один из самых гнусных, несуразных, идиотских звуков, какие только изобрело скудоумное человечество для осквернения блаженной предрассветной тишины: истошное тарахтенье старого механического будильника!
Пес, из чьей пасти упорхнула призрачная сарделька, громким лаем принялся выражать свое возмущение. В летней кухне кто-то шепотом выругался сквозь зубы. Слышно было, как будильник хлопнули ладонью по кнопке, да так, что он свалился на пол и покатился, отчаянно дребезжа всеми своими разболтанными шестернями и всё равно героически продолжая вопить, точно орущий песню протеста пьяный демонстрант, - видно, кто-то из чужих, именовавших себя «курсантами» (это было еще одно слово, совершенно непонятное для серого пса), спросонья не рассчитал как следует силу и направление атаки.
К звону будильника и собачьему лаю присоединились сдавленная ругань, скрип кушетки, шлепанье босых ног по полу: ах, чтоб тебя, зараза ты этакая! Фитюлька, коробчонка с железячками, величиной чуть побольше крупной сливы - а шуму, а треску! Спросонья подумаешь - батальон котов несется на кухню за халявной рыбой, солдатские жестяные миски на хвосты прикрутив! Вот уж точно: чем мельче кака, тем больше вонизма!
Наконец мелкая механическая пакость умолкла, захлебнувшись собственным верещанием. А из кухни выбежал один из «тех» - черноволосый, худой, уже успевший загореть - и на цыпочках, то и дело морщась, когда под ноги попадался острый камушек, направился прямо к собаке, что-то сжимая в кулаке.
-Тихо, Руслан, тихо... Отставить... Отбой воздушной тревоги! Да тихо, говорю! Ну что за псина вредная, сейчас ведь всех перебудит!
Подошел, присел на корточки совсем рядом с серым - волкодав даже лаять перестал от такой наглости. Губу наморщил, показывая желтоватые клыки, и, басовито ворча, уже примеривался, за что лучше ухватить дерзкого - благо тот как вскочил с постели, так и выбежал во двор в одних красных купальных плавках, которые так и не снял со вчерашнего вечера.
- Ну вот, Русланище, вот умница, молодец, хороший собакевич... На вот, держи! - Разжав кулак, он поднес чуть ли не к самому собачьему носу потную ладонь, на которой лежали три слипшиеся карамелины. Руслан жадно принюхался. Даже ворчать перестал.
- Да на, на! Ешь, Руслан! Лопай, Русланище! Мы свои, у нас можно брать!
Руслан, всё еще глухо ворча, придирчиво обнюхал подношение, потом внимательно и недоверчиво уставился в лицо дерзкого чужака светло-янтарными волчьими глазищами; наконец, решившись, пес хамкнул разом все три конфетки и жадно захрустел. Чужак так и сидел рядом, и руку не убирал. Пес проглотил угощение, облизнулся, еще раз обнюхал липкую курсантову ладонь - пахло кисло-приторно, карамелью и дешевым одеколоном. Не ахти, конечно, но все же лучше, чем табачная вонь. Руслан решил, что, по крайней мере, с этим курсантом (которого другие вчера называли «Кум»), вполне можно завести знакомство. Ткнулся в Кумово плечо мокрым холодным носом, лизнул. Кум, улыбнувшись, положил руку на песью остроухую голову, почесал за ухом, осторожно выдрал из густой шерсти застрявший репей, до которого Руслан никак не мог дотянуться: «Хороший песик... Хороший... Умница...» Потом потрепал пса по холке - Руслан пару раз лениво вильнул хвостом. Пакт о ненападении можно было считать заключенным. Умиротворенный Руслан полез в конуру, а Кум, восстановив тишину и спокойствие, поплелся, зевая, обратно в кухню.
На ходу Кум размышлял о том, какому идиоту взбрело в дурную башку завести будильник и испортить первое по-настоящему каникулярное утро. «Шушера, конечно - кому ж еще-то? А он, видите ли, так привык! Ну да, Игореха говорил вчера, что надо бы на пляж выбраться пораньше, пока все места не забили... Но ведь не в шесть же утра, черт его дери! Он бы еще старшине позвонил... Дубина, идиот, вахлак деревенский... Чудак на букву мэ! И, главное, догадался, куда эту дрянь поставить - мне под ухо! А сам, вон, дрыхнет без задних ног... И эти тоже... Тьфу, чтоб ему!»
Летняя кухня представляла собой тесное, темноватое, щелястое строение из посеревших от времени досок, с земляным полом, которое курсанты вчера вчетвером заставили всякой мало-мальски пригодной для спанья рухлядью так, что не пролезешь и не пройдешь. Товарищи Кумовы, не обратившие никакого внимания на лай и трезвон, спали самым беспробудным сном, каким только может спать курсант за два часа до подъема.
Да, до подъема оставалось именно два часа. Это Кум установил, взглянув на свои часы, которые он накануне вечером самым тщательным образом завел и проверил. Кумова «Молния» честно показывала четыре утра. Тогда как на будильнике, когда Кум нажал кнопку, было шесть!
«Че-ерт! - чуть во весь голос не завопил Кум. - Так этот... Этот... Он же еще и часы перевести забыл! Твою дивизию!! Ну - всё, Андрюшатина!! Допрыгался!!» Кум бросил испепеляющий взгляд в дальний угол, где на раскладушке, нежно обняв худосочную подушку и отбросив простыню, дрых без задних ног - тоже в одних плавках, только синих - злосчастный Шушера, белобрысый, прыщавый, с красным, вечно сопливым и шмыгающим носом и унылым, длинным, отменно некрасивым лицом, которое печать интеллекта могла бы только испортить.
Кум хищным взором обвел кухню, прикидывая, какого рода возмездие подобает идиоту Шушарину по всем законам божеским и человеческим. Потом схватил с колченогого ободранного стула злополучный будильник, подкрутил стрелки, завел - теперь уже на крымские шесть часов. Нежно прижал его обеими руками к голому животу, чтобы согреть своим теплом - иначе нельзя: почует гад-Андрюха, проснется, и пропала вся хохма! Затем Кум на цыпочках подкрался к спящему Шушере и с величайшей осторожностью, будто это была бомба с часовым механизмом, сунул взведенный будильник в Шушерины трусы. После чего так же осторожно прокрался к своей кушетке, лег и уснул сном младенца...
***
А пока Кум спит, я, с вашего позволения, поближе познакомлю вас с ним, а заодно и с остальными.
Итак, прежде всего, позвольте вам представить: Кум. Восемнадцать лет, стройная фигура, уже сейчас, после первого курса - с явным намеком на будущую лихую офицерскую выправку, симпатичная физиономия с чертами пусть и не идеально правильными, но чрезвычайно выразительными. Большие голубые глаза. И ум в этих глазах светится живой, бойкий, изобретательный - ум скорее авантюриста, чем солдата! Римский профиль, угольно-черные густые волнистые волосы, везде, где положено - темная шерстка, на губе легкая тень, которая только и ждет возможности проявиться в щегольские усики, - ах ты, курсант-курсантёнок, пушистый, как котенок! Уже сейчас чудо, как хорош. А уж каков будет на выпускном, в аксельбантах, в парадке да в золотых погонах...
А что не шкафище двустворчатый и не колокольня в форме - так ведь на то он и танкист, а не громила-десантура какой-нибудь, которому прикажи в танк залезть, так он, усевшись, один всю машину займет и коленки на уши забросит, если еще, протискиваясь в люк, не повторит подвиг рядового Виннипухова!
В списках Челябинского Танкового наш герой значится как курсант Касьяник Александр Вадимович, 196.... года рождения, ...рота, командир экипажа №... ефрейтор, отличник боевой и политической подготовки, спортсмен... и т.п. Высокое Начальство к нему благосклонно, поскольку Касьяник с младых ногтей в совершенстве постиг науку быть у Начальства на примете, не доставляя оному Начальству хлопот. А если и доставляет таковые (не Высокому начальству, а самому что ни есть непосредственному) - то всегда не по своей вине; более того - это неизменно происходит вопреки Касьяниковой доброй воле и усердию!
Нежная и пламенная страсть к благородной военной науке переполняет курсанта Касьяника. Все убеждены, что по натуре своей Касьяник - исследователь, отважный первопроходец и воин, смесь Суворова с Колумбом и Берингом. К сожалению, в эту смесь, судя по всему, Господь по рассеянности влил изрядную дозу солдата Швейка. Посему ротный старшина Кравчук при виде ефрейтора, спортсмена и отличника делает зверское лицо и ворчит в прокуренные усы что-то вроде: «Принес ведь черт придурка на мою голову… (далее - нецензурно)!».
***
В том, как Саша Касьяник оказался в танковом училище, можно усмотреть перст Судьбы. Родом Касьяник из Ильичевска, небольшого городка под Одессой. Недалеко от этого тихого городка в деревне жили Сашины дедушка и бабушка, которые, как и положено, в единственном внуке души не чаяли. Вот и забирали его к себе на всё лето.
А в трех километрах от деревеньки был полигон. И Саня с компанией пацанов отправлялся туда в экспедиции. За патронами. Для фейерверков. И драл же дед Иван Сашке уши за эти фейерверки – а все едино из мальчишек мальчишечью дурь не выдерешь!
Не попадалось патронов - обходились стреляными гильзами. Один раз даже пару снарядных приволокли – дед к ним потом ручки приделал, получились ведра. Хорошие – вот только тяжелые, заразы, сил нет! Бабка Наталья вслух ругала Сашку на чем свет стоит, а втихомолку похваливала: хозяйственный мужик растет, добытчик!
Так вот, вообразите себе: отправляется в один прекрасный июльский день десятилетний Сашка с тремя друганами в очередную экспедицию – благо, дед с утра в соседнюю деревню в гости уехал.
Пришли. Ну, что – полигон как полигон: пустырь, вдоль и поперек изрытый окопами; земля гусеницами укатана и сапогами утоптана до того, что ничего на ней не растет – так, торчит кое-где сухое, желтое, колючее будыльё, от которого неделю не кормленый верблюд – и тот отвернулся бы.
Никого. Огромное поле, одно на четверых. И гильзы в окопах – желтенькие, блестящие, так и манят: давайте, пацаны, набивайте карманы, пока никто не видит! Пацаны и рады стараться – а Сашка проворней всех. А что моторы какие-то рычат вдалеке – так и пусть себе рычат, и фиг бы с ними!
Сидят пацаны возле разбитой мишени, добычей друг перед дружкой хвастаются. Про всё на свете забыли. А по полигону танки идут. Ромбом. Ученье у них. Целый полк прёт. А может, и дивизия. Ближе… ближе… ревут, перемалывают траками землю вместе с будылями… Вони, лязгу, пыли! Ничего не разглядеть в пыли. А уж тем, кто в танках, тем более ничего сквозь стеклышки смотровых щелей не видно. Да и что разглядывать? Кому, кроме военных, на полигоне быть? Колючая проволока по периметру есть? Есть. На въезде щит с предупреждением стоит? Стоит. И шлагбаум имеется. Еще и часовой в будке есть, с АКСом. И про мальчишек, которые на полигон за патронами бегают, в Уставе ничего не написано. А про что в Уставе не написано, того, вроде как, и вовсе на свете нет!
Оглянулся Сашка – и аж подскочил:
-Гля, - кричит, - пацаны! Танчики! Во класс, слушай! Пошли, позырим!
-А не задавят?
-Не задавят! – храбрится Сашкец. – Мы от них в окоп спрячемся. Ништяк! Я в кинушке такое видел!
-Ладно, погнали!…
И погнали. Навстречу танкам. Идут, хохочут, орут… Ну, пацаны - они пацаны и есть. Герои-панфиловцы, драть их некому. Но в окоп все-таки успели спрыгнуть. В последний момент. А потом чуть ли не до вечера вылезти не могли. Выглянут – а на них чудище железное несется, ревет, гусеницами скрежещет! А уж когда по мишеням из орудий начали садить!..
Перетрусили мальчишки, сидят на дне окопа, дрожат, съежились, как котята под дождем, - чуть не плачут. Задрожишь, когда этакая махина на тебя надвигается! Один Сашка в восторге: вот это машинищи! Ну – сила! Ну – красота! Вот бы прокатиться хоть разик...
…Пришли домой затемно – дома, конечно, уже все на ушах стоят, дед спасательную команду собирает, бабка валокордин на сахар капает. Выпорол дед Сашку, отругал, домой пригрозил отослать: «Будет те ужо полигон, собачья отрава! Будут тебе танки!» Бабка на кухне возится, причитает: и что, мол, только из тебя вырастет, из неслуха этакого? А Сашка возьми да и бухни: «Танкист вырастет!» Засмеялись дед с бабкой: иди, мол, дрыхни… танкист!
Смех смехом, а Сашка вырос – и укатил в Челябинск «на танкиста учиться».
***
…Однажды (дело было уже в середине курса) Саше пришло письмо, толстое, с целой пачкой фотографий – на Новый год собралась у Касьяников вся ближняя и дальняя родня, отец целую пленку на них истратил и послал сыну. Полказармы сползлось вечером к Сашке на кровать – «фотки позырить»: хоть и чужие люди на снимках – а всё развлечение. «Это мама, это тетка, - объясняет Саша, - а вот это моя кума…» (Было однажды дело: летом, в деревне у бабки попал Сашка на крестины, и пригласили его с двоюродной сестренкой, смеха ради, в кумовья – конечно, не в самом деле, а так, дали постоять рядом с настоящими кумом и кумой).
- Значит, кума? – переспросил ехидный Игореха Клец, Сашкин сосед по койке.
- Ага, - кивнул Касьяник.
- А ты ей, выходит, кум?
- Так точно, кум!
С того дня Сашку иначе как Кумом никто в роте и не называл. И сам он до того к этому прозвищу привык, что пару раз даже выговор схлопотал за то, что не сразу откликался на «курсанта Касьяника»…
Теперь об остальных. Ну, о белобрысом Шушере, который у Кума наводчиком, вы некоторое представление уже имеете. А дабы характеристика была исчерпывающей, добавлю, что рассерженный Кум ничуть не преувеличил: вся рота, не исключая и ротного командира, капитана Лыскина, сходится во мнении, что в гильзе стреляной – и то больше мозгов, чем в Шушериной голове. Но беда даже не в том, что Шушера – петый дурак. Хуже всего то, что вся мощь железной, таранной, победоносной Шушериной дури брошена на соблюдение Устава и внутреннего распорядка. По Шушериному, всё неизменно должно быть так, как должно быть. Случай с будильником – наглядное тому доказательство.
Рядом с Шушерой, на разложенном продавленном диване храпит, что называется, во всю насосную завертку Лёха Павлюк, Кумов механик-водитель, «козак» и «щирый хохол», чернобровый и черноокий. У Лёхи круглое, как паляница, румяное лицо, черные жесткие волосы торчат во все стороны, как ни причесывай; рост наполеоновский, зато кулачищи – с детскую голову, и плечи с трудом пролезают в танковый люк. Павлюк – Куму и Шушере ровесник, но те – парнишки, а Лёха – уже мужик. Основательный. Спокойный. Умный – не каким-нибудь возвышенно-философским, а самым что ни есть практическим, житейским умом. Правда, в науках не очень-то силен: что Кум пробегает глазами пару раз, то Павлюку приходится штудировать целый вечер. Зато уж если Лёха что-нибудь выучил и понял, то это – на всю оставшуюся жизнь, аккумуляторной кислотой не вытравишь.
Разозлить Павлюка – что танк с места на дыбы поднять. Но уж если вам это удалось – ноги в руки и бегом марш в санчасть, потому как, если Лёха вас поймает – а он поймает, не сегодня, так завтра! – вы всё едино на лазаретной койке окажетесь. А еще Лёхе время от времени привозят с оказией из родной Таращи, «с-пiд Киеву», посылки с домашней колбасой и копченым салом. Колбасу он нарезает тонюсенькими ломтиками на всю роту, а вот салом угощает только старшину Кравчука и свой экипаж (если останется). Рота не обижается: без сала, в принципе, жить можно, а вот хорошее настроение начальства – вещь гораздо более важная!
И, наконец, четвертый в компании – уже упомянутый мною Кумов сосед по койке Игореха Клёц, для друзей – Клёцка, для девчонок - Клёценька. Этот в роте на особом счету: папаша у Клёцки подполковник, командир батальона – не жук чихнул! А маман в училище библиотекой заведует, над своим единственным Игорешей трясется, аки садовник над розой, - как бы не простудился, как бы не ушибся да как бы в историю не впутался! Клёцка – лентяй, хвастун и неисправимый донжуан, из тех, кому деньги карманы прожигают, - благо, денег у него всегда полно, спасибо дорогому папочке. Девок инязовских к Игорехе как магнитом тянет (когда Клёценька при деньгах). Клёцка – рыжий, курносый, конопатый - этим гордится, мнит себя Аленом Делоном и при каждом удобном случае вертится перед зеркалом. «Фу ты - ну ты, красавец! Штаны монтана, очки сюзана, два агдама, три стакана и – феличита!» - шепотом цедит сквозь зубы Шушарин, исходя завистью, - но если Клёцка чем-нибудь вкусненьким угощает, то Шушера это сметает на счет раз-два.
***
Именно Клёцка, точнее – его мамаша, и вытащил Кума, Шушеру и Павлюка в Судак. Перед самыми каникулами было дело: подцепил Клёц Неотразимый на дискотеке девицу, врезался по уши – а девица оказалась мамкой-одноночкой. У которой образование – восемь классов, девятый – коридор, должность – уборщица, а единственное достояние – трехлетний Павлуша, неизвестно от кого заделанный по глупости. Вообразите себе физиономии товарища подполковника и, особенно, мадам подполковницы, когда перед ними встала во весь рост перспектива заполучить этакую сноху! Естественно, Клёцы приняли меры – девахе сунули отступного, а Игорёшу срочно отправили греться на крымском солнышке.
Но одного отправлять побоялись: как бы еще какая-нибудь хваткая девочка не нашлась! Мысленно пересмотрев список Клецкиных приятелей, подполковница остановила свой выбор на Касьянике: неглуп, учтив, подтянут, в порочащих связях не замечен, в библиотеке спрашивает исключительно военные мемуары да исторические ученые труды (фолианты эти Кум торжественно водружал на тумбочку, регулярно стирал с них пыль, клал в них красивые закладки… но читать эту мутотень?! Ну нет, Кум еще не настолько сбрендил!)
Выслушав предложение подполковницы, Кум мысленно завопил: «Ура!»… а вслух сказал, придав лицу по возможности возвышенно-трагическое выражение: «Не, Елена Ивановна… Я без своих ребят не поеду…» (Знал, шельмец, что он подполковнице нужен до зарезу – иначе бы не просила! - и понимал, что грех не извлечь из этого выгоду. Да и потом, ведь не думаете же вы, что Кум на полном серьезе стал бы следить, кого там Игореха на пляже кадрит, да еще выяснять «ее» реноме и социальное происхождение? Пусть Шушера с Павлюком на Клецкины матюги нарываются, - у Кума и другие дела есть!).
Подполковница чуть не прослезилась от умиления, подполковник скрипнул зубами, но дражайшую супругу сердить не посмел, – и экипаж Касьяника, вместо того, чтобы в составе караульной роты охранять священные стены родного училища (чтоб ему провалиться!), аки стайка перелетных ласточек, унесся в благословенный Крым.
…И снова тишина лопнула от мерзкого звона. Кум, старательно притворившись спящим и прилагая отчаянные усилия, чтобы не прыснуть, смотрел сквозь полуприкрытые длиннющие ресницы, как полусонный Шушера подскочил, будто его током дернуло; как он бестолково крутился и метался по кухне, – при этом зловредный будильник всё дребезжал и дребезжал прямо за спиной у несчастного наводчика, а где – хоть убей, не разберешь! «Не, ну чо такое-то?!» - чуть ли не в пятый раз заглядывая под кушетку, растерянно шептал наводчик. От звона проснулись Клецка и Павлюк, завозились в постелях, забурчали недовольно.
Наконец Шушера, у которого от поисков невидимого будильника уже голова шла кругом, потерял равновесие и, растопырив руки, с размаху шлепнулся прямо в объятия Павлюку. Леха, не просыпаясь, сгреб Шушеру в охапку и швырнул – аккурат на кровать к Игорехе. Пробормотал сквозь сон: «Тю на тебя, скаженний!» - и перевернулся на другой бок. «Да, Лёха, на фиг! В натуре три вагона! – взвыл Клецка, сталкивая с себя Шушеру и потирая ушибленное пузо. – Андрюха, иди в баню! Ты б еще три раза кукарекнул – совсем было бы хорошо!»
-А чо кукарекать-то? – недоуменно уставился на Клецку Шушера. – У меня будильник есть.
-Да уж все слышали, что он у тебя есть! – огрызнулся Клецка, весь учебный год только о том и мечтавший, чтобы выспаться как следует. – Мы вообще отдыхать приехали, или где? Дай сюда свой сраный будильник – я его на фиг в сортир выкину!
-Ну чо ты... Хороший будильник... Только вот куда он..? - умаявшийся Шушарин с размаху плюхнулся тощим седалищем на раскладушку. Жалобный скрип ветхого ложа слился с хрустом оргстекла и воплем Андрюшатины:
- Бли-ин! Слышь, Игорех, а он чо - так тут и был? - выудив наконец из трусов останки будильника, Андрюха с тупым изумлением уставился на них.
- Ну, Шушера! - покатился со смеху Клец. - Ну, ты извращенец!
Окончательно разбуженный Клёцкиным хохотом Леха сел на постели и, протирая кулаками глаза, сердито осведомился, «чього» Клёцка «с самого ранку ржет, як скаженний», и не «с глузду» ли Клецка с Андрюхой «зьихали». Шушера, торопливо одеваясь и обиженно шмыгая носом, принялся рассказывать всё, как есть. Павлюк слушал, вытаращив глаза, а выслушав, многозначительно переглянулся с Клёцем и сокрушенно покачал головой. Потом оба пристально посмотрели на совершенно растерянного Шушеру.
-Та-ак, - зловеще протянул Клёц. – Это уже не голубизна. Это кое-что похуже.
-Та тю на тебя! Яка тут, к бису, голубизна! На то у нього и розуму нэ хватыт! – вступился за товарища Павлюк. Но не успел Шушера устремить на механика благодарный взгляд, как Лёха продолжил:
- Не, он, похоже, сьел щось нэ тэ! Вот бабку-то поймать бы да спросить: чем квартирантов годуешь, стара ведьма? Шо воны у тэбэ ночью у штаны…
- …Будильниками! – перегибаясь пополам от хохота, с трудом выдавил из себя Клёц. – Ой, не могу! Ну, Шушера!
Шушера угрюмо молчал, уставясь в пол. В его дремучем мозгу медленно, как квас в холодильнике, созревала мысль о том, что сам по себе будильник со стула в трусы переместиться не мог – будильники ходить не умеют! А сам Шушера его тем более туда не засовывал. Потому как не по Уставу. И раздавить можно. А за будильник деньги уплочены. Кум с вечера спит – пушками не разбудишь. Значит – или Лёха подшутил, или Клёц. Вообще-то, за такие шуточки можно и по морде. Но у Лёхи кулачищи. А у Клёца папаша. Боязно. Шушера растянул губы в дурацкую улыбку, притворяясь, будто его тоже донельзя смешит эта история. Что касается истинного виновника, то он по-прежнему усердно делал вид, что безмятежно спит и вовсе тут ни при чем.
На курсантский гомерический хохот прибежала бабка Нюра и принялась ворчать: ржете, мол, как жеребцы на овес – всех кур перепугали, и вообще всякими глупостями и в казарме можно заниматься; чем без дела валяться, шли бы лучше завтракали, да на пляж отправлялись!
Последнее относилось к Куму, которого после этих слов весьма решительно растолкали и стащили на пол, как он ни брыкался и ни посылал всех в самые теплые края.
…Позавтракали наскоро молоком с булкой в тесной бабкиной кухоньке. Пока остальные собирались на пляж, хозяйственный Павлюк решил договориться с бабкой насчет ужина (на обед думали поискать где-нибудь в городе шашлыков). Но бабка неожиданно уперлась, и издевательски-наставительно проскрипела, что ей, чай, не двадцать лет, чтобы впридачу к огороду и скотине еще и варить на четверых, что курсанты не малые дети – могут и сами прокормиться, и что ей заплатили только за постой, но не за пищевое довольствие: «Оштавьте одново дежурново, и пущай он вам кашеварит! А жавтра – друхово… Уж как-нибудь решите промеж собой… А то что ж такое – вжрошлые парни, а толку… Да не шлендайте по штоловкам-то, а жготовьте и обед, и ужин! А что те шашлыки - то ли иш порошя, то ли иш кота, шерт ведь их ражберет-то...»
Павлюк был не против – конечно, при условии, что кашеварить останется не он.
…Уже хотели тянуть жребий на спичках, но тут Шушера вылез с рацпредложением: мол, по уставу дежурного назначать положено, а не выбирать по жребию! Пусть, мол, Кум остается – он уже море видел! (Ну очень хотелось Шушере на ком-нибудь отыграться за свой афронт с будильником, да притом так, чтоб самому по лбу не получить).
-Сварганишь обед, Кумище?
-А куда же я денусь-то!
И действительно, куда бедняге было податься? Курсанты рванули на пляж, а несчастный Кум, чувствуя себя Золушкой, которую фея-крестная вместо бала отправила на субботник, удалился в летнюю кухню, бухнулся на кушетку и снова заснул. Проснулся около полудня, вспомнил про наряд на кухню, забрался с ногами на скрипучую кушетку и предался размышлениям о своей горькой участи.
«Вот влип! - думал Сашка. - И опять этот Шушера, черт бы его взял! Ну, я ему...» Кум сжал кулаки. Не вылези Андрюха со своим дурацким мнением, все тянули бы жребий, и Куму вполне могло бы повезти. «А теперь сиди, парься, как идиот! Все на пляж, а потом - в город... на дискач к ВВСам... а там девочки из дома отдыха... Клецка, небось, такой кадреж разведет! А я что? Рыжий, что ли?» - тут Кум вытащил из дорожной сумки зеркальце и не без затаенного удовольствия полюбовался собой. О нет, рыжим Кум не был. В отличие от Клецки. Которому, как считал Кум, гораздо более подобало возиться с обедом и ужином. Вот вытянул бы сейчас Клецка короткую спичку - и чистил бы, как миленький, картошку, и плевать бы, что он - подполковничий сынок! Жребий выпал, судьба распорядилась. А так... Тьфу, черт их всех дери!
Не говоря уже о том, что кулинар из Сашки был - как из собаки космонавт. То есть, под страхом голодной смерти Кум, конечно, что-нибудь да сварганил бы, и вы бы это даже съели, но что за кошмары вам бы снились после подобного ужина - одному Господу ведомо.
Бурду состряпаешь – друзья-товарищи бока намнут. А сготовишь вкусно – они тебя так и будут потом припахивать на дежурство под самыми невероятными предлогами, и против особо не попрешь: их, как-никак, трое! Да, блин горелый… Ситуация…
Кум еще некоторое время сидел, понурив голову, тихо матерясь сквозь зубы и выдумывая для Шушеры самые страшные казни, вплоть до зачисления в МГУ на физфак, но выхода не было. Надо было приниматься за стряпню. Кум тяжело вздохнул, выудил из-под кушетки пакет с провизией, которой вчера «на всякий случай» запасся, сбегав на рынок, предусмотрительный Павлюк, и лениво принялся перебирать его содержимое. Та-ак… Одна, две, четыре… десять крупных крепких картошин, пара луковиц, по пучку петрушки и укропа… полбулки хлеба… и – о! Шматок копченого сала! От сердца оторвал Павлюк! Да… Негусто.
И что Куму прикажете с этой картохой делать? Сварить? Можно. Но лучше пожарить. Жареная картоха, с хрустящей корочкой, да с лучком, да с зеленью, - это что-то! Кум даже украдкой облизнулся, вообразив себе шкворчащую сковороду. Да... Картошечка... Сколько раз, бывало, после отбоя, набив пузо шрапнелью, лежишь - и воображаешь себе... Аж слюнки текут!
Да, но - чистить ее, родимую! Но - лук резать! Да сидеть, как привязанному, следить, чтобы не подгорела! Да ладно бы - в городе, где газ и водопровод, а то ведь - воду таскать, печку топить! Чего доброго, еще и дрова колоть придется! В то время как остальные... Твою дивизию под ревизию!!
У Кума мелькнула отчаянная надежда, что, может быть, Павлюк просто не сумел найти правильный подход к зловредной бабке, тогда как он, Александр Касьяник, с его небесной сини глазищами и неотразимым обаянием...
Но бабка была неумолима. И бабку вполне можно было понять: разговор с подполковницей (которая приходилась дальней родней знакомым дочкиных знакомых) был о том, чтобы приютить на пару недель одного оболтуса, а в итоге на бабкину голову свалился явочным порядком чуть ли не целый взвод; бабка – ну что поделаешь! - согласилась пустить к себе всех четверых балбесов, однако стряпать на эту ораву она не нанималась; но главное, старухе наконец-то, впервые с тех пор, как дочка ее, выскочив замуж, укатила в Ялту, представился случай кем-нибудь покомандовать!
Высказав всё, что она думала о современной молодежи, бабка чуть ли не за руку втащила Кума в кухню, подвела к печке, вручила ему большой нож, тупой – хоть верхом садись, и тяжеленную чугунную сковороду величиной чуть не с колесо от «Колхиды». Показала, где стоит бутыль с растительным маслом (сало Кум, понюхав, благоразумно решил припрятать: на таком сале жарить – что АКСом гвозди заколачивать!), соль и спички. Затем в самых недвусмысленных выражениях велела несчастному перестать околачивать груши и приниматься за дело. Тем более, что дело, по ее словам, было проще пареной репы – только масло перед тем, как класть в него картошку, надо как следует разогреть. И ушла на огород - полоть, поливать, и чего там еще положено по агротехнике...
…Кум с самым похоронным видом сидел у обшарпанного кухонного стола, накрытого вытертой кое-где до дыр старенькой клеенкой, и яростно обтесывал тупым ножом картошку, повторяя шепотом все известные ему ругательства, - а запас у него был большой! Одновременно он лихорадочно пытался вспомнить, как бабушка Наталья в деревне растапливала печку – но воспоминания были довольно смутными. В конце концов Кум махнул рукой: ладно, дров насуем и подожжем, если чего – бензинчику плеснем, авось, что и получится.
Но если и завтра такая же фигня выйдет… Ведь это же, братцы, застрелиться и не жить! Нарезать картошку… И на сковородку высыпать… А масло перед этим разогреть… Как следует… Как следует разогреть… Глаза Кума медленно сощурились, в них появился зловещий блеск. Но почти сразу же лицо его приняло самое что ни есть ангельски-невинное выражение: «Так, братцы-кролики! Сейчас я вам… разогрею!»
Tags: Кум, писанина
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments