anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

Вот в таком аксепте...

Конец лета. Вечер выдался ясный и теплый. Поля и рощи окрест Гайякского Дома замерли в блаженном умиротворении, готовясь мирно отойти ко сну. До того тихо, что, кажется, можно было бы расслышать с замковой стены, как шелестят листья олив – когда б хоть слабый ветерок соблаговолил проснуться и поиграть с ними. То есть, снаружи всё тихо и мирно. Intra muros тоже тихо – но по-другому. Тревожная тишина, настороженная. Будто перед боем или грозой. А вот громыхнет ли, скоро ли и сильно ли громыхнет – зависит от ловкости брата казначея, мастерства брата повара, и в немалой степени от того, хватит ли у капеллана ума не зудеть, аки тварь летучая кровососущая, над ухом у высокого и опасного гостя.

Юг де Пейра, бессменный генеральный досмотрщик, притащился из Тампля погреть старые кости на лангедокском солнышке. И ведь сгорбился, высох весь, как тростник осенью, и ходит с тростью – а всё равно мотается по всей стране от Дома к Дому, да не в повозке – верхом трясется, хоть и влезает на коня с перрона, вскочить в седло уже не может, не те мускулы. Все, верно, уже слюной исходят: ну когда же, когда на покой проводим с почетом тебя, неугомонного! Не дождутся. С этакой должности по доброй воле – не уходят. Разве что ногами вперед.
Ангерран стоит на стене промеж зубцов. Глядит вдаль. Хорошо. Красиво. И грустно. Скоро опять настанет осень, думает храмовник. Скоро листья олив вновь падут в неравной битве с ветром и будут лежать в грязи, как лежали в Акре убитые рыцари, – и не помогут им блестящие зелено-серебристые доспехи…
Он идет по стене – под ноги не глядеть, ноги сами знают дорогу, глядеть полагается наружу: не видно ли чего подозрительного на горизонте. Так каждый день обходят крепость дозорные. А после них – командор. Так было заведено в Акре. Так Ангерран завел в своем Доме.
Вроде бы всё благополучно – можно надеяться, что де Пейра в общем и целом останется доволен. Ну, придерется, конечно, к каким-нибудь мелочам – иначе не может. Пожалуй, имеет смысл даже предоставить ему какой-нибудь незначительный повод для недовольства – бросить кость ворчливому псу.
Завершив обход, Ангерран спускается со стены. Идет по двору – неплохо бы еще в конюшню, да в провиантскую заглянуть на всякий случай, просто чтобы не расслабились раньше времени подчиненные.
Кивнуть привратнику, стоящему, опершись на алебарду, возле своей конурки, глянуть строго на попавшегося на пути оруженосца. И дальше, к странноприимному дому. Там входная дверь нараспашку, на обе створки – правильно, открыли, чтобы проветрить перед сном. Изнутри доносятся громкие веселые голоса – надо бы зайти, сказать, чтобы вели себя потише, ибо не подобает столь бурно веселиться в Доме Храма. Не то чтобы Ангеррану это не нравилось, но ведь старый Юг, ежели узнает – придерется, как Бог свят. Опять же не потому, что Югу, как брату Иньясу, скулы от чужой радости сводит, будто от зеленого яблока, – а так, для порядка.
Смеются постояльцы. Судя по обрывкам фраз, что долетают до командоровых ушей, разговор у них идет про поединки – кто, когда, где и с кем, и что за сим воспоследовало, и что было бы, доведись им... На словах все храбрей некуда. А рьяней всего, то и дело перебивая собеседников, распинается про небывалые свои подвиги… Андре. Этот визгливый тенор Ангеррану не спутать ни с чьим другим. Намертво в память врезался. Тьфу, сгинь, наваждение! И каким поганым ветром его в Дом затащило? Смеется – тонко, противно, будто шакал визжит.
Рыцарь медленно подходит ближе, прислушивается. Та-ак… Дражайший братец, похоже, вообразил себя не менее чем вторым Старым Гийомом, потому что сподобился уронить какого-то толстого рыцаря с толстой гнедой лошади. Что? Не простого рыцаря, а барона? С которым повздорил из-за того, кто кому должен дорогу уступить на въезде в гайякские ворота? Постойте-ка, а не об этом ли случае рассказывал барон де Монтре, когда Ангерран третьего дня был у него с очередным дружеским визитом? Смеялся, прихлебывал вино мессир Жиль, капало у него с усов на скатерть, расплывались по белому льну темно-красные пятна. Хвастался толстяк: славно угостил наглеца мечом по шлему! Тот так с седла и рухнул, как мешок с репой, глазки закатив, аки девица, мышь на постели своей узревшая! Оборванец оборванцем – а тоже туда же: дорогу ему уступи! Тоже барон он, видите ли, какой-то там то ли «ньяк», то ли «льяк» – не разобрал мессир Жиль толком оборванцева имени, да и желания такого не имел. А уж коняга у этого дворянчика – «Видели бы вы эту клячу, мессир! Тощая, еле ногами шевелит! Да, представьте, еще и пегая!».
А теперь Андре уверяет во всеуслышание, что это он свалил де Монтре? Что ж, ему не привыкать выдавать черное за белое. Барон, кстати, присылал сегодня пажа Танкреда с запиской, звал командора на ужин – пришлось отказаться из-за де Пейра: бросить гостя нельзя, а приволочь его с собой в Монтре – тем паче. Потому что записка от барона – это, читай, от баронессы. Элоиза, конечно, в присутствии важного гостя будет само благонравие и смирение – но толстая басовая струна незримо натянется между нею и любовником. Туго-туго. Только тронь – и лопнет, и гудения и дребезга будет на всю округу. Нечаянный взгляд, случайно вырвавшееся слово – а чутье у де Пейра такое, что хватит на трех волков.
Хорошо, кстати, что де Монтре не разобрал толком, как звали того, кто бросил ему вызов, – не хватало еще, чтобы всякий встречный и поперечный полоскал в помойном ведре имя Монтальяка. Когда бы шла речь только об Андре – наплевать и забыть. Да и сам командор стерпел бы поношенье сие с подобающим духовному лицу смирением: можно ли причинить боль тому, у кого давно уже пусто внутри? Чувствует ли выгоревший внутри до корней дуб, как бродячий пес задирает возле него лапу? Вопрос риторический. Но это имя, пусть и не по доброй воле, носила Жизель!
Интересно, хоть в геенне хоть один черт растолковал старому Тейнаку, что он натворил и кому отдал свою единственную дочь во владение?!
Так или иначе, вожделенное наследство, похоже, у Андре из-под носа уплыло – а если и нет, то хватило братцу Тейнаковых денег ненадолго. Ни добыть, ни накопить, ни вложить средства братец как отродясь не умел, так, судя по всему, до старости лет не выучился. А раз так, выходит, таскается Андре по отцовым да тестевым друзьям и знакомым в надежде вытянуть хоть горсть монет.
Ангеррану мутно на душе оттого, что Андре здесь, что можно столкнуться с братцем во дворе или где-нибудь еще. Узнает его брат? Господь ведает. А если узнает – что станет делать? Неужто – денег просить? А что, этот может. Будет жаловаться на судьбу, скулить, лебезить… еще прощения просить вздумает. За что? Влюбленный мальчик Ангерран давно умер. Погиб в Святой Земле. Андре сам это говорил. И командор Гайякского Дома к несчастному юноше никакого отношения не имеет. Равно как и к нынешнему владельцу Монтальяка и к его денежным затруднениям. А посему даже если и узнает – удивленно глянуть на него сверху вниз и холодно-вежливым тоном сказать, что гость ошибся. Только и всего.
Но все равно – мутно, тревожно, будто тухлятиной еле уловимо потянуло от, казалось бы, еще вполне пригодной к употреблению еды. Где Андре – там жди пакости, это Ангерран помнит, как Credo.
Вызнать бы, с кем и о чем тут братец ведет беседы… Подойти ближе? Могут заметить, начнут раскланиваться, говорить не то, что думали, а то, что положено. А не заметят постояльцы – так углядят свои. Хорош будет командор, подслушивающий под дверью. Так…
Он, сдерживая себя, как горячую лошадь, нарочито медленно идет мимо странноприимного дома, вдоль конюшни, заглядывает в ее распахнутые ворота – нужно же посмотреть, всё ли там как должно! Кивает, слегка улыбаясь, отвесившему поклон конюху: да, мессир командор – он не то что иные прочие, не задирает нос перед черной коттой!
Чинно, с достоинством продолжает обход – и, наконец, убедившись, что его никто не видит, быстро сворачивает за угол и неслышно ныряет в узкий проход, что тянется вдоль крепостной стены, позади всяких подсобных строений.
Здесь темновато, шарики репейника назойливо цепляются за подол котты. Резкий запах отхожего места бесстыдно лезет в нос – братия, впадая в грех лености, не дает себе труда сделать лишних несколько шагов, дабы справить природную надобность где положено. Впрочем, кто ж предполагал, что в сие место злачное и спокойное приспичит наведаться мессиру командору. Да и Ангерран не Лаир де Нарсе, не к ночи тот будь помянут, чтобы сажать на пол из-за таких пустяков… Главное, чтобы сейчас в этот укромный уголок никого не занесло!
Осторожно, стараясь ступать бесшумно, раздвигая вымахавшую выше пояса траву и подбирая полы котты, рыцарь пробирается вдоль стены. Вот и вход в странноприимный дом. Ангерран встает за открытой дверной створкой – и замирает, прислушиваясь…
В дверную щелку можно разглядеть Андре, стоящего на крыльце с казначеем, братом Гийомом. В профиль стоит, вытянулся, голову задрал – картинка, хоть сейчас на монету. Впрочем, было бы на что глядеть. Постарел братец, поистаскался, да и раньше-то писаным красавцем не был. На кончике носа – прыщ.
Хвастается: сшиб, говорит, толстяка с лошади, как головку с одуванчика – только пух полетел! Старина Гийом кивает, да подхваливает, а сам усмехается в пышные седоватые усы. Да вы настоящий герой, говорит, мессир, верно, дамы, кто там был, все как одна, увидев ваш подвиг, обмерли от восхищения! Уж эти мне нынешние дамы, сетует Андре, напустив на себя вид донельзя возвышенный и благочестивый, повывелись ныне настоящие женщины, одни транжиры и вертихвостки, куда ни взгляни!
«Ну, положим, что мне, – степенно качает головой казначей, – дамы, сколько живу на свете, ничего дурного не делали». И тут же, хитро прищурившись, уточняет: потому, дескать, что он в Ордене никаких дел с дамами не имел. Вот-вот, подхватывает Андре, воистину прав достойный брат, ни на что это бабье племя не надобно доброму христианину! Так-то оно, вроде бы и так, вздыхает Гийом, но не повелел ли нам Господь: «Плодитесь и размножайтесь!»? «Велел, разумеется, мессир! – поспешно кивает незадачливый рыцарь. – Только вот где в наше время взять даму истинно достойную и благочестивую?». Да уж, кивает казначей, чего-чего, а вот благочестия нынешним потомицам Евы еще больше недостает, нежели их прародительнице. И опускает тяжелые веки, и еле заметно улыбается старый тамплиер, не иначе – переносясь на миг мыслями в ночную обитель услад тайных и запретных. Истину глаголете, достопочтенный мессир, лебезит Андре, алчны суть и тщеславны суть, не на духовные сокровища обращают взоры свои, но лишь на земные, и титула одного да замка фамильного уже мало неразумным девам, а пуще того – их мамашам, им ведь еще и денежки подавай!
– Воистину, мессир Андре, без денежек нынче никуда! – соглашается Гийом, усмехаясь с видом человека, который может хоть сейчас пойти и по локоть засунуть руки в сундук с монетами, перебирать их, слушать их звяканье, ощущать кончиками пальцев прохладную, ладно ложащуюся в пригоршни тяжесть металла, чуть жирного и липкого от десятков рук, что уже успели коснуться чеканных, сглаженных до неузнаваемости властительных ликов, – и неважно, что по уставу у него и камизы-то своей на теле нет.
– Никуда, мессир, – шумно, как корова, вздыхает нынешний владелец Монтальяка. – И хоть ты в день десяток поединков выиграй на глазах у дамы сердца – она на тебя и не поглядит, а улыбнется тому, у кого добрый фрисландский конь да миланские доспехи…
Тут гость вновь испускает вздох, идущий, кажется, из самой глубины души, и весьма красноречиво указывает взглядом на свое снаряжение. Так в кольчуге и прочем и разгуливает, видно, сменное платье таково, что надень – стыда не оберешься.
Щурится довольно Гийом-казначей, подставляя лицо вечернему солнышку. Усом поводит. Всё с вами понятно, мессир постоялец, так и думали. Ну, и что дальше?
А бесстрашный победитель барона де Монтре, приняв выжидающий взгляд рыцаря за одобрительный, принимается вещать, да притом на весь странноприимный дом, как хорошо было бы, кабы дали ему храмовники деньжат на коня, нарядное платье и доспехи, ну хорошо, не дали – ссудили бы, а он, Андре, расплатился бы с ними, как Бог свят, расплатился, с процентами – как только подыскал бы себе подходящую девицу, чей папаша не прочь ради форсу завести зятя с титулом. Да-да, мессир Гийом, плевать, будь оная девица хоть коза в юбке и будь у ее родичей хоть пёсьи головы, лишь бы в сундуках у них оказалось полно, а в головах пусто.
И состряпали же на чертовой кухне такое отвратное рагу из гордыни и глупости! Хватит, говорит, с меня графских дочек! Сыт по горло своей покойницей! Я-то ведь к ней со всей душой, а она! Подумаешь, не мил ей муженек, другого подай! Коровье дело – телиться, а дамское – рожать, от того, с кем обвенчали! А не думать и разговаривать!
Не иначе, пьян Андре, думает командор, приникнув к щели, в стельку пьян. Сделать, что ли, внушение брату Раймону, чтобы в другой раз не забывал постояльцам ставить на стол к вину кувшин с водой? Впрочем, разве виноват бедняга Раймон, если дражайший братец лил в глотку неразбавленное кубок за кубком, будто в замковый ров, и делал вид, что так и надобно? А так, наверняка, за ужином и было – кто-кто, а уж Андре своим привычкам вряд ли изменил!
У Ангеррана внутри сдвигается с места что-то темное, тяжелое и холодное. Просыпается, ворочается, обдирает нутро под самой ложечкой шершавой, с острыми краешками чешуей, разевает клыкастую пасть в беззвучном вое. Думал – выгорело всё, погасло, умерло. Столько лет прошло… Ан нет, живо, цело – только на дно улеглось от безысходности! Жизель, моя Жизель, прости, я не смог, не справился, оказался слабаком…
– Ну уж нет, почтеннейший! – нахмурясь, качает головой Гийом. – На этаких условиях вам разве только Белый Дьявол даст ссуду, да и то – ежели очень хорошо попросите!
И рассказывает легенду, байку орденскую, о погибшем под развалинами Акры брате-рыцаре, чья душа не упокоилась, ибо не был он ни отпет должным образом, ни погребен, да к тому же и покаяться перед гибелью не успел в прегрешениях своих многих. И такой отчаянный воин был тот храмовник, что побоялись с ним связываться даже и черти в аду. С тех пор, говорит старик Гийом, призрак рыцаря носится по земле ночами на призрачном своем вороном, кто ему не потрафит – над тем подшутит, а кто по нраву придется – тому поможет. А кому и клад укажет – ежели добрый стих на него, дьявола, найдет. А показывается он только вдали от жилья людского, в чистом поле или в лесу, да не иначе, как в самый зловещий час – к полуночи! Отличить же сию нежить от доброго христианина можно по тому, что котта орденская на нем надета наизнанку, так, что креста не видно. Говорят, какой-то торговец из Гайяка не так давно его видал – и вскоре изрядно дела свои поправил. Врут, не иначе. Да и кто ж на ночь глядя потащится из дому в поле, искать встречи с призраком? Вы же вот, мессир приезжий, не потащитесь, заробеете, будьте вы хоть трижды рыцарь!
– Вот тоже скажете, мессир Гийом! Было бы чего там пугаться! – вскидывается Андре. – Призрака!
Неестественно как-то, слишком быстро и резко вскидывается. Врет братец. Боится, и крепко боится. И сразу осаживает назад, испугавшись рассердить важного храмовника: «Даже если и правда то, что говорят, мессир, так ведь призраки, они же – бестелесные! Они же – так, одно наваждение! И если что, так молитву прочесть, перекреститься – и рассеется всё, как не было! А уж вы-то его и вовсе бы одним своим видом обратили в бегство!». Скалится Андре, как пес приблудный, всем сердцем цепь желающий обрести.
Усмехается в усы казначей. Щурится хитро. Молодец, Гийом. Давай дальше. И байка хороша – мессиру Анри бы точно понравилась… А Андре – дурак. Как был дураком, так и остался.
– Наваждение оно там или нет, а только тому, который в полночь отважится к Белому Дьяволу в гости съездить, я бы денег ссудил, – с расстановкой произносит казначей. И тут же, как положено, поправляется: конечно, не сам ссудил бы – а потолковал бы на этот счет с мессиром командором и замолвил ему за отчаянного храбреца словечко, а то и парочку. Ибо отважных людей в Храме ценят и уважают. Но смотрит Гийом на незадачливого гостя при этом так, что даже Андре должно быть ясно: кого-кого, а оборванца на пегой кляче к храбрецам тут никто причислять не собирается, хоть он пополам лопни от хвастовства.
– А что, я и поехал бы! – бросает несчастный дурак, будто стальную латную рукавицу с размаху на пол. – Ему ведь, этому вашему дьяволу, прости Господи, ни денег, ни процентов не отдавать, а коли потребует – святой водой отплескаемся!
Во взгляде казначея вспыхнувшая было тревога с примесью надежды сменяется спокойным разочарованием: вздор, никуда этот болван, конечно же, не поедет, хоть бы и средь бела дня – даже и не рассчитывайте на подобное развлечение, прекрасные братья.
– Да всё это пустые разговоры, – низким басом, медленно, с оттяжкой, будто большой колокол отбивает часы, произносит кто-то из постояльцев. – Во-первых, даже если и есть толика правды в том, что рассказывают, так все равно у призрака и золото наверняка наваждение одно: откроешь дома кошель – а там листва палая, ежели еще не чего похуже. А во-вторых… сдается мне, храбрости у вас недостанет, мессир, чтобы у нечистого попросить денег – мессир казначей святую истину говорит!
А на последних словах даже и голос-то чуть тоньше сделался, и будто масла на него пролили, – тоже, знать, не упускает случая к храмовникам подольститься: дело сие выгодное.
– А вот возьму и поеду! – взвизгивает Андре, как пес, которого хозяин походя угостил палкой. И ведь, когда бы вот прямо сейчас срываться с места в галоп – так и поехал бы, козликом бы поскакал. По дури, по пьяни, хоть душу сгубить напрочь – лишь бы храбрость свою показать тем, кому до него дела, как до пустого кувшина кабацкому завсегдатаю. А так – остынет, протрезвеет хоть слегка – да и завалится спать, как всем добрым людям в ночные часы и полагается.
– Да бьюсь об заклад, мессир: никуда вы не поедете! Носа за ворота не высунете, как стемнеет! – будто камешек в спину, насмешливо бросают из угла.
– Ну что вы, почтеннейшие, – ехидно отзывается с другой стороны дребезжащий старческий голосок. – Такой храбрый рыцарь – и струсит? Другое дело – что не привезет ничего, и слава Господу, ежели сам живой и целый назад вернется. Ибо силен враг рода людского, и надо истинным праведником быть, святым, чтобы посрамить и подчинить его. А мессир, не в обиду ему будь сказано, на святого не похож, да и мы с вами, сударь, тоже!
– Черт бы взял всех старых зануд! – восклицает бойкий тенор. – Сами уже ни на что не способны, и других пугают почем зря! А по мне так прямая обязанность и долг добрых христиан – посрамлять дьявола! Мессир, – обращается он к владельцу Монтальяка, – я не верю, что вы трус. Едем вместе! В полночь! А денег, если не встретим призрака, я вам, коли не побоитесь, и сам одолжу!
– Поеду! – откликается Андре внезапно севшим, хриплым голосом, будто хватанул в жару ледяной воды из колодца. Похоже, здорово братцу карманы припекло.
Всё пространство странноприимного дома наполняется сразу говором, шепотом, шорохом, звяканьем денег: кто восхищается пьяной отвагой заезжего, кто бранит неуместное расточительство и молодую дурь рыцаренка из богатых – а кем еще надобно быть, чтобы очертя голову кинуться в этакое безнадежное и опасное предприятие! Вовсю заключаются пари: поедет Андре – или не поедет?
Поедет. Вот теперь девять против одного – поедет. Хоть в самую преисподнюю. К Белому Дьяволу. За ссудой. В полночь. Чудище в душе командора открывает горящие зеленым пламенем глазищи… поднимается на лапищах… выпускает когти, хлещет в нетерпении по выжженной земле хвостом…

–…Мессир… Мессир Эжен… Вставайте, пора ехать, забыли? Скоро полночь пробьют… – тщетно. Юноша, судя по всему, напрочь забыл и про дурацкую затею, и про сорвавшееся с языка обещание. Он приподнимается, моргает, и, похоже, даже не поняв толком, что перед ним за несуразная фигура, куда его зовут, зачем, и вообще сон это или явь, отмахивается, падает на постель и опять засыпает. Андре, шепотом выругавшись, выходит из странноприимного дома. Протирая на ходу глаза, тащится в конюшню. Возится там, шуршит. Поминает вполголоса всуе Святую деву, запнувшись о ведро, кем-то из конюхов забытое в проходе, стаскивает с перегородки седло… Наконец выводит сонного, запинающегося пегого конька во двор, тянет за собой к воротам. Встал, задумался. Ну конечно: вроде бы и не выпустит его сейчас никто и никуда среди ночи, потому как не по уставу и нечего зря дергать людей из-за несусветной пьяной блажи. Но – в одиночку даже если и получится опустить малый мост, получится, даже у Андре, должно получиться, он же мужчина и рыцарь все-таки, то как прикажете поднимать его, оказавшись снаружи? А оставить на ночь крепость с опущенным мостом и открытым входом – вот за это храмовники уж точно не то что денег не ссудят, а и старые долги с незадачливого рыцаря вывернут разом, со всеми пенями, и ни дня, ни полдня отсрочки не дадут! Да и потом, ведь должен же хоть кто-то увидеть, а потом перед всеми засвидетельствовать, что мессир Андре и впрямь сдержал слово, не струсил, поехал в полночь к черту на рога заклинать призрака! Иначе не видать Андре денег от молодого мессира Эжена, как своих ушей. Черт бы этого Эжена побрал, поиграть мальчишке захотелось, протянул приманку, будто червячка на крючке, будто кусок хлеба бродячей собаке – то ли даст, то ли отдернет руку и расхохочется, счастливый, что повеселиться удалось безнаказанно за чужой счет. Пес его знает, что балованному молодому дурню взбредет в голову. А на задних лапках сплясать надо, хочешь не хочешь. Хоть перед мальчишкой. Хоть перед привидением. Хоть перед самим Сатаной. Потому что проценты через неделю платить ростовщику, провалилось бы оно всё пропадом... Андре стучит в дверь привратницкой – сперва осторожно, костяшками согнутых пальцев, потом – смелее, зло и нетерпеливо, кулаком, но всё-таки вполсилы.
Наконец, насилу добудившись старого сержанта, брата Шарля, и вместе с ним в четыре руки опустив малый мост, рыцарь с пегим коньком в поводу выходит за ворота и, отойдя немного, влезает верхом. Привратник, стоя в проеме калитки, глядит, как постоялец трюхает рысцой к оливковой роще. «Черта с два, – ворчит старик, покусывая ус. – Ишь чего захотел! Подтвердить, что его и вправду понесло к призраку… Чтоб мне мессир командор потом, за то, что я среди ночи…» Сзади – шаги, шорох одежды, звяканье металла о металл. Старый сержант оборачивается – и видит рыцаря в полных доспехах, в белой котте, препоясанного мечом, только топфхельм не надет: тамплиер держит его в руке за ремни, как ведро, вниз донышком. Лунный свет падает на его лицо – и Шарль узнает командора. Вот ведь, принесли же черти не вовремя!
– Кто-то уехал? – спрашивает. – Как обычно?
Старик молча смотрит на носки своих сапог. Ну что спрашивать – ведь наверняка ж видел и слышал всё! «Он мог бы и поостеречься, – строго говорит командор, – учитывая, кто, кхм, гостит в Доме. Впрочем, в конце концов каждый сам будет отвечать за себя перед небесным судией».
Привратник, кряхтя, привычно припадает на колено.
– Ну что ты, встань, Шарль. Тебя я не виню. Ты просто по доброте своего сердца не в силах отказать ближнему, вот и всё.
Улыбается командор. А глаза горят черным огнем – ох, не к добру!
– Да какой там ближний, мессир Ангерран! – тараторит старик, валит слово на слово, торопится, будто защитник крепости, внезапно услышавший истошный вой трубы, что возвещает о приближении супостата: скорее-скорее, мешки с известью, бочки с нечистотами – на стены, скотину внутрь загнать, решетку опустить, ворота закрыть, хоть что-нибудь сделать, даже если ни на что уже времени не осталось! – Наши все на месте, мессир Ангерран! Наши все – люди разумные, всё понимают! А это постояльца, ну того, на пегой лошадке, оборванистого, черти среди ночи понесли, прости Господи, Люциферу на рога!
– Что ж, тогда ты тем более не виноват, – всё так же вроде бы мягко и снисходительно продолжает командор – а огонь в его зрачках не гаснет! Господи, Пречистая дева, святой Шарль, спасите-сохраните, отпустите душу на покаяние!
– Жди, не вздумай спать, – произносит командор тихо и страшно. – Я сейчас.
И скрывается в конюшне. Звякает сбруя. Недовольно фыркает разбуженный конь. Привратнику уже хочется, чтобы этот непривычный, непонятный, чужой мессир Ангерран убрался побыстрее туда, куда он там собирается, упаси господи Шарля это узнать, и пусть к утру возвращается прежним – или вовсе не возвращается, ежели в него вселился дьявол. Белый дьявол. Тьфу, и взбрело же в голову казначею на ночь глядя да этакие страхи рассказывать! Скатертью дорожка.
Наконец глава Дома выходит из командории, ведя в поводу своего вороного фриза, снаряженного как для битвы – это с кем же он драться-то удумал, спаси Пречистая? Переходит мост. Оборачивается. И ведь котта-то на нем – наизнанку!
– Жди, не спи. Впустишь меня.
– В-во имя Божие, мессир командор!
– Сигнал прежний?
– Д-да, мессир…
Командор подмигивает – и напевает вполголоса: «Лишь аббат да приор двое…» – и Шарль кивает, торопливо, раза четыре подряд, и так и замирает, изо всех сил уперевшись взором в потемневшие от времени доски моста: не глядеть, не слушать, не запоминать, нет тебя тут и не было, дурень старый, спал в привратницкой!
Стук копыт стихает вдали. Сержант наконец отваживается поднять голову. За воротами никого. И в командории все дрыхнут, как и положено. Вот и хорошо…
…Жутко глухой ночью в роще. Коньку пегому – и то жутко, всхрапывает, озирается он, настораживает тревожно чуткие уши. А человеку – тем более. Луна круглым совиным оком пялится с неба – Андре кажется, прямо на него. Тени от олив лежат на земле как черные сети – не дай боже запутаться! Незадачливый рыцарь выезжает на прогалину, вздыхает с облегчением – тут все-таки посветлее. Натягивает поводья. Конь останавливается, фыркает, тянется мордой к полувысохшей траве. «Я тебя! – шипит всадник, дергая поводья. – Не наелся у храмовников!». Оглядывается. Никого. Ну, и где этого Белого Дьявола носит с его сокровищами? Его же, наверное, позвать как-то надо, обряд какой-то совершить, но какой? Про это казначей не упомянул ни словом. Но если этот, в котте наизнанку, и впрямь дьявол, значит, рыщет повсюду, так говорит кюре. И, верно, где бы он ни был, откликнется на призыв – если захочет!
«Белый Дьявол… – приподнявшись на стременах, севшим голосом выговаривает Андре. – Прошу… придите…» И, спохватившись, торопливо добавляет: «Мессир…» Опускается в седло. Ждет. Но вокруг тихо. Ну и хорошо. Байки это всё. Нет никакого Белого Дьявола. И не надо. Обойдемся. Постоим еще немного – и поедем назад, в командорию. У этого молокососа, Эжена, деньжат займем. Отдадим как-нибудь потом, Господь даст, сейчас главное – от ростовщика отвязаться… Если привратник скажет всё как надо… Скажет, уж Андре в долгу не останется!..
Стук копыт и шорох травы сзади. Кого там еще принесло некстати?! Андре дергает повод, колет пегого шпорой, заставляя развернуться. Смотрит.
Всадник. В полном боевом облачении. И конь под ним – не чета пегому, огромный, высоченный, настоящий рыцарский дестриэ. Вороной. Такой, что и не разглядишь зверюгу толком – только попону белую. И котта на рыцаре белая, совсем простая – ни герба, ни… креста?! Без креста… или – наизнанку?!
– Смертный, ты звал меня.
Не спрашивает – утверждает. Н-ну да, звал – но ведь не думал, что кто-то и в самом деле явится! Андре зажмуривается, мотает головой: свят-свят, сгинь, наваждение! Поднимает глаза – и будто на рогатину, напарывается на ледяной взгляд в прорези шлема.
У незадачливого заклинателя привидений со страху все молитвы повылетали из головы. Его ужас передается пегому: конек храпит, уши у него стоят торчком, он пятится – и чуть не садится на зад, угодив левой задней в ямку. А, чтоб тебя! Андре дает шенкеля, дергает повод – злость помогает ему худо-бедно справиться и с конем, и с собой. Раз уж повезло вызвать нечистого, грех этим не воспользоваться!
– Мессир…
– Чего хочешь? Говори! – голос у призрака тяжелый и холодный, как плащ после дождя поздней осенью. – Славы?
Андре мотает головой. На черта нам эта слава, никакого с нее проку, только орда прихлебателей появляется откуда ни возьмись!
– Чего же тогда? Денег?
А вот это другой разговор! Конечно, денег, сеньер призрак! И, если можно, побольше!
– Так ты беден, смертный? – вопрошает гость из преисподней.
Андре радостно кивает.
– Бедность – удел праведников, – тем же ледяным голосом роняет нежить. – А за праведность положено воздаяние. Готов ли ты, смертный, к тому, что воздастся тебе сполна?
– О да, мессир! – владелец Монтальяка замирает в предвкушении, подавшись вперед в седле, вытянув шею, будто гусь, узревший на крыльце кухарку с миской гороха.
Призрак молча стягивает кольчужные перчатки. Затыкает их за пояс. Не торопясь расстегивает ремешки под подбородком. Снимает шлем. Лик его кажется мертвенно-бледным в лунном свете.
Нет! Да нет же!! Не может быть такого!!! Не должно быть!!!
– Ан-г-ер…ран…
– Да, я. Хоть после смерти побыть сторожем брату своему!
– Т-т-ты… Белый Дьявол…
– К каждому, кто дерзает позвать, приходит тот дьявол, которого он заслуживает, – голос мертвеца раздается в ночи, как похоронный колокол. – Ты намедни хвастал своей храбростью – ну так покажи ее! Я вызываю тебя, Андре.
– Н-но… ты… ты не можешь!! – хрипит Андре, лихорадочно озираясь в поисках пути к отступлению.
– Ну почему же нет? – лицо призрака бесстрастно, как у надгробной статуи. – Ты же смог! Не отпирайся. Это живых можно обмануть. А мертвые знают всё. И всем воздают не по словам, но по делам их. Ты, братец, всю жизнь был отменной скотиной – так хоть умри по-человечески. Надеюсь, еще помнишь, как держат меч?
Пегий конек храпит, вскидывается на дыбы, его всадник кое-как удерживается в седле, и это уже не Андре – это только страх в поношенном плаще и плохо чищеных, чиненых-перечиненных доспехах. Страх сваливается на шею пегому, страх рвет поводья, пришпоривает, охаживает лошадь плетью – и обращается в позорное бегство, вон из рощи, не разбирая дороги, ломая кусты...
Ничего, мессир Андре, прекрасный мой братец, никуда ты уже теперь не денешься.
Привычным движением надеть шлем, застегнуть ремни. Натянуть перчатки. Взять повод. Давай, Нуар, вперед, если уж взялись за работу – надо ее закончить. Могучий конь послушно берет с места галопом.
Проскакав рощу насквозь и выехав на открытое место, рыцарь натягивает поводья и, привстав в стременах, оглядывает окрестности – ага, вот ты где! Ну-ка, Нуар, дружище, прибавь ходу…
Андре, почуяв погоню, отчаянно шпорит коня, охаживает его по бокам плеткой – скорей, скорей! Дергает поводья, забирая круто влево – только не в перелесок, не в темень, не туда, где тени от ветвей сплетаются в сеть, из которой не выпутаться! Пегий конек старается изо всех сил – но куда ж ему, худо кованому, плохо кормленному и толком не отдохнувшему, против фриза! Ну вот, прихрамывает – видно, подкову потерял, бедный…
…Тяжелый конский топот всё ближе, ближе и громче, он раздается, чудится Андре, со всех сторон. Рыцарь оглядывается – призрак скачет ему наперерез, неудержимо, неотвратимо, будто грозовая туча, будто ветер с гор, будто кара Божия. И они отчаянно визжат вдвоем – Андре и его конь, когда громадный вороной, настигнув, сшибает пегого на всем скаку широченной, как крепостные ворота, грудью.

Tags: тамплики
Subscribe

  • Заехала на работу...

    ...спасла цветы: теперьвсе наши в отпуске, поливать их некому, пришлось эвакуировать на третий этаж в коридор, на подоконник, там уборщицы, надеюсь,…

  • Давешней прогулки фотодыбр

    А давеча в лесочке возле Центрального стадиона видала вот такое гнездо: а это, похоже, его хозяин:) Котики:

  • Сегодня...

    Выбралась гулять в парк, наплевав на прогноз погоды. И исполнила сразу два ежегодных ритуала: во-первых, прокатилась на детской железной дороге…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments