June 2nd, 2011

Для разнообразия - джен

Тихий смех из-за двери, шорохи, возня… Ну-ну, все с вами ясно, мессиры…
Ангерран представил, что, должно быть, сейчас происходит там, за дверью. Рыцари лапают пышных своих дам, жадно, торопливо, спеша скорей насытиться запретным, пока ночь покрывает все грехи, расстегивают женщинам платья, задирают юбки – Люк Нанетте, Анри Франсуазе, а может, наоборот, - и наконец, распаленные, с затуманенным от вожделения взором… Так Бенедикт говорил однажды на проповеди, - интересно, где это он видел, какие у любовников бывают взоры? Неужто тоже, как оруженосцы в Тейнаке, подглядывал в дверную щель за играми конюха с прачкой?
Ангерран тоже тогда подглядывал, заодно с остальными. Ничего особо интересного и ничего красивого. Совсем не так, как в книгах и поэмах.
Ладно, не все ли равно, пусть так: с затуманенными от вожделения взорами – валятся в обнимку на солому в стойле у коз или лошадки, чего доброго еще и возле хвоста, - того гляди, что яблоко увесистое на голову упадет, или посыплются катышки, - в темноте белеют голые толстые ляжки, и… И начинается… как это говорится? Скачка. Охота. Вымпелов на копья вздевание… Черт, теперь уж точно никуда на Олоферне не ускакать – услышат, схватят… Да и так-то было не ускакать – не бывает чудес в мире! Не бы-ва-ет.
Ангерран стиснул зубы, сжал кулаки и изо всех сил зажмурил глаза, чтобы не расплакаться.
Сколько он так просидел – час, или больше? Из конюшни, прямо рядом, должно быть, из первого от двери стойла, куда поместили Ажиля, послышался тихий смех и шепот. Юноша подвинулся поближе к двери и стал прислушиваться: не то, чтобы интересно было ему, а просто слух уцепился, как за соломинку, за первые попавшие в ухо звуки – лишь бы чем-нибудь заняться, и не думать... Нельзя думать. Иначе слез не удержишь – потекут. Как кровь.
- Ох, мессир Анри, до чего ж вы жаркий! – говорила вполголоса Нанетта, а может, и Франсуаза, не разобрать - просто до печенок проняли! С мессиром Люком тоже было славненько – но с вами… Я в пятнадцать лет невинность утратила – а до сих пор такого как вы не видала… Теперь на месяц, не меньше, накушалась этой сладости… Эх, нам бы с вами – в настоящую постель, мессир, а то что ж так, стоя, ровно скоты неразумные…
-Ничего! Зато на исповеди своему кюре сможешь смело сказать, что ни с кем во грехе не возлегала! Да и мы с Люком своему капеллану с чистой совестью скажем то же самое!
«Своему кюре», - значит, Франсуаза: станет отец Базиль, такой чистюля, со служанкой спать… - подумал Ангерран. - Впрочем – всякое бывает…» И стал слушать, приникнув ухом к двери.
Женщина между тем щебетала тихонько, перемежая слова поцелуями, про кюре, который хоть и взял себе в дом бабу (какая там, в болото с лягушками, кузина!), как и прочие берут, потому как будь ты хоть четырежды святой отец, а против естества ничего не поделаешь, да и по хозяйству, опять же, но – то среда у него, то пятница, то воскресенье, то день какого-нибудь мученика, что на женщин и глядеть не хотел… В общем, Франсуаза, женщина во цвете лет, пребывает у отца Базиля в забросе и небрежении, голодная и необогретая, хуже, чем собака дворовая у хозяина-забулдыги!
- Всё святей папы римского желает быть! – ехидно вставила подошедшая Нанетта. – По мне, охота тебе в доброй компании опрокинуть кружечку – так пойди в кабак да и опрокинь как все люди! Так ведь нет же! Надо непременно к каждому приезжему прицепиться с расспросами, какие он святые места посетил, да часто ли мессу пропускал в дороге… А то еще про грехи всякие разговор заведет…
- …Так что до греха доведет! Говорит: должен мол, я быть рядом с паствою ежечасно, аки пастырю доброму положено! – тонким голоском передразнила хозяина экономка. И добавила, что папаша Кошон, хозяин «Свиньи на сковородке», уже весь, бедняга, извелся, скоро потеряет последние волосы, но так и не может придумать, как отвадить почтенного отца: ведь ладно бы тот пил! Пусть бы даже и не платил! Пьет-то ведь – ровно котенок молочко лакает. Но при этом всех добрых выпивох распугал своими назиданиями!
-Да что выпивох! Он и женщин всех запугал – ходит, вынюхивает, выспрашивает, так они, бедные, даже мужу законному дать боятся: а вдруг согрешат! – проворчала служанка. – Да ну его! Идите, я лучше вас поцелую, мессир!
- Твой кюре еще бы в отхожее место поперся за тобой с наставлениями! А что: неплохой предлог, чтобы подглядеть!
Ага, и Люк подоспел. Ну, правильно: за пиршеством должна следовать светская беседа.
Вот она и следует: «Какая ты, Нанетта, славная, да какая ты, Франсуаза, мягонькая да тепленькая, да какие вы оба здоровилы, мессиры, - неужто у вас все такие в Ордене, да не хотите ли, господа, еще?».
Разумеется, господа рыцари хотят – успевай подавать! Вот только выйдут, проветрятся немного…
Выйдут? Ангерран быстро отодвигается, чтобы его не поймали за подслушиванием. И вовремя: дверь распахивается, едва не припечатав оруженосца по лбу, и выходит Люк, а за ним – огр. Шумно, с наслаждением вбирают полные легкие прохладного, сладкого ночного воздуха, зевают, полушепотом, со знанием дела, перебрасываются парой замечаний о красоте округлостей служанки и сладости губок экономки. Люк отходит взглянуть на лошадей. Анри закрывает дверь – и видит прятавшегося за нею юношу. Который и не думает спать! Оруженосец поспешно поднимается.
- Вот тебе раз! Это еще что такое? – то ли шутит великан, то ли взаправду сердится, не поймешь. – Время давно за полночь, завтра весь день ехать – а он тут на пару с собакой караул несет! Ну, пса-то хоть кормят за это – а тебе что? На звезды любуешься? Или на луну воешь? - Ангерран глядит на него, как глядел всегда на Лаира в ожидании порки. Огр кладет ему на плечи руки, тяжелые, теплые, и внимательно смотрит юноше в глаза – как в Каркассоне.
-Так. Значит, все-таки – воешь. Из-за той, беленькой? Да? Ладно, не говори – и так ясно. Ничего, дружок. Это пройдет… Бывает хуже… Слушай! – стальные пальцы вдруг сжимают плечи юноши – однако же, пока что мягко, осторожно, не причиняя боли, - вот что, малыш… Скажи-ка мне, только не ври: ты ведь слышал, о чем мы говорили? И понял, что мы делали?
-Да, мессир, - кивает Ангерран. – Не бойтесь: доносить не пойду. Я – не из таких.
-Знаю, - кивает огр, и ослабляет хватку. – А сам пробовал, хоть раз?
- Нет, мессир.
-Понятно. Вот потому и воешь. Подожди-ка!
Огр стремительно исчезает в конюшне – кажется, даже двери не открыв, - и почти тут же опять возникает перед оруженосцем. Крепко берет его за руку, и бесцеремонно тащит за собой – туда, в теплую, вонькую, на любовном поте настоянную тьму, где козы, разбуженные рыцарскими игрищами, водят – трр-трр – серыми ребристыми рожками по загородке, и умиротворенно вздыхает корова.
- Эй, дамы! Вот вам на сладкое юный девственник, кушайте на здоровье!
Ангерран, услышав это, пытается было вырваться – но какое там! Огр смеется тихонечко, притянул к себе:
-Да тихо ты, дуралей, не дергайся! Я ж не к сарацинам на обрезание тебя волоку!
И, совсем тихо, чтобы не услышали женщины: «Увидишь, тебе сразу легче станет. Отпустит…»
…Тьма – ее тщетно пытается рассеять огарок толстой церковной свечи в подвешенном к перекладине фонаре; запах навоза и конского пота; шуршание соломенной подстилки, грустные вздохи гнедой лошадки и недовольное пофыркивание Ажиля, которому дамы и господа поспать не дают, со своими копьями да вымпелами… В свете фонаря лица женщин кажутся призрачно-красивыми, будто у колдуний и фей, про которых рассказывала Берта.
- Сударыни, может быть, не на… - Нанетта закрывает ему рот поцелуем, горячим и соленым, как суп с сушеной треской.
- Ну, ну, хватит… Ну мне-то дай! Нанетта!
-Ну что?
- Имей совесть, не тебе ж одной сладкого охота! – Франсуаза полушутливо пытается разжать руки служанки, обхватившие шею юноши. Тот так и стоит столбом – не вырывается, но и радости никакой не выражает от того, что с ним собираются делать. Пусть делают что хотят. Раз это неизбежно – значит, просто нужно вытерпеть. Нанетта нехотя отпускает его. Теперь – очередь Франсуазы.
-Ну-ка, малыш, иди хоть погляжу на тебя! – взяла за плечи и к фонарю лицом поворачивает. Ладно, пусть глядит, жалко, что ли! – Красивый, хороший… А что такие глазки грустные? Ты что? А? Боишься? Да не бойся, не бойся… Сейчас все сделаем, как надо… Всему научим… Какой же ты будешь рыцарь, если дам ублажать не научишься? Ничего тут нету мудреного… Идем…
Обняли с двух сторон, повели в стойло к Базилевой гнедушке – в дверку еле протиснулись. Нанетта еще фонарем путь освещала. В четыре руки сняли с Ангеррана и котту, и камизу, и шнурок у брэ распустили – загодя.
Франсуаза улеглась на солому – черные волосы растрепались, корсаж распущен, и завязки у сорочки – тоже, так что грудь видна вся, чуть ли не до пояса; соски темные, возле правого – крупная родинка, и ложбинка между грудей поблескивает от пота; ноги раскинула и юбку задрала – бедра у нее и вправду белые, полные – однако же не до безобразия, не как у той прачки. А между них все поросло темными кудряшками, а больше ничего в темноте не видать. Вот она, значит, какая – женская приманка! Ангерран смотрит на открывшуюся ему тайну – а женщина глядит на него, и улыбается:
-Ну, что смотришь? Иди, миленький, ложись! Давай, прямо на меня!
А сзади Нанетта обняла, надавила на плечи: ложись, мол, не упирайся!
Он не сразу решается лечь – сперва опускается на колени рядом с Франсуазой и выжидающе смотрит на нее. Если рыцарь должен это уметь – Ангерран научится. Как учился верховой езде и прочему. Он сделает, что от него требуют. Только покажите, как…
-Да нет же, сладенький! – шепчет в ухо Нанетта. – Вот сюда встань…
Это, значит, прямо между раскинутых ног госпожи Франсуазы. Хорошо. Встал. Что дальше?
Франсуаза, приподнявшись, обнимает его, крепко – не вырваться. И снова откидывается, увлекая его за собой. И вот он лежит, уткнувшись носом в ее теплое, пышное плечо. Обхватила и руками, и бедрами – как будто убежит он, будто есть ему куда деваться отсюда! И служанка, хихикнув, гасит фонарь…
И воцаряется темнота полная, без искорки, без проблеска – такая, наверное, была до начала времен, пока свет от тьмы не отделился. Терпкий запах лошади, жаркое, мягкое, как перина, тело женщины, ее губы шелестят в ухо всякую ласковую и смешную чушь: красавчик ты мой, славненький, милочек… женские горячие руки – сколько их: две, четыре, или больше? – везде: на плечах, на спине, на животе, и ниже, в самом потайном месте, гладят, щекочут – «Ох, какой же ты…» Внутри у него все сжимается от этих прикосновений – неприятно, стыдно – и все-таки хочется, не ему – телу хочется, чтобы она дотронулась еще. Он кожей ощущает нетерпение женщины. Чего она ждет? Уж не вот этого ли?.. Ага, вот, значит, как надо. Это, отвердевшее, трепещущее, вставляется сюда, во влажное, теплое, - да нет, не сюда, повыше! - а потом взад-вперед… волоски щекочутся… и сладкая дрожь… Только и всего-то?!
- Молодец, миленький, давай, давай! Еще, скорее! Ну и славный же ты…!
… - Ну вот и всё – проще, чем по нужде сходить! А ты боялся, глупыш… Ну, давай теперь со мной!
-Ты что, Нанетта? С ума спятила? Заездишь ребенка! Сейчас сеньеры придут, небось, накушаемся!
-Ничего, мадам Франсуаза, я только разочек! Надо же посмотреть, как он усвоил урок!..
-Тсс! Тихо! Кто-то идет…
Все трое замирают и прислушиваются. И вправду, кто-то идет! И голос слышится:
-Люк! Анри! Да куда они могли деться?
Ага, Готье проснулся! Которому забота о чужой нравственности и среди ночи покоя не дает – то-то они так хорошо спелись со святым отцом! Проснулся, и, видно, решил на всякий случай проверить, на месте ли его спутники. И обнаружил их отсутствие! А если он сейчас в праведном пылу в конюшню ввалится? Вот шуму-то будет!
Троица распластывается на полу, отчаянно жалея, что соломенная подстилка слишком тонка, чтобы зарыться в нее. Женщины накинули на головы юбки, и Ангеррану голову постарались прикрыть: главное, ведь, чтоб лица было не разглядеть - а на заднице имя не написано! Дверь конюшни распахивается. Шаги. Отсветы факела мечутся по стенам. Всхрапывает сердито и бьет копытом в загородку потревоженный Ажиль.
Прошелся святоша туда-сюда. Все стойла оглядел. И это – тоже. Ангерран почувствовал на спине тяжелый взгляд – будто холодной мокрой тряпкой мазнули. Однако Готье прошел мимо и ни слова не сказал, слава те, Господи. А, может, все-таки – не заметил? Ох ты! Да ведь котта черная, с крестом на виду висела! На дверке! Углядел – или нет? Ладно, раз вопить не начал – значит, будем надеяться, что ничего не видел, или подумал, что тряпка какая-то, а не то так попона там висит. Или - что ему вообще показалось в неверном факельном свете. Вот-вот. Так ему утром и скажем, если будет допытываться! А еще лучше – скажем: откуда нам знать, мессир, что вы там видели, ежели нас тут вовсе не было? А даже если и котта – кто знает, чья именно?
На сеновал поднимается, неугомонный. Топает – вот-вот потолок проломит.
Оруженосцы проснулись – и спросонья никак не могут сообразить, в чем дело. Никого не видели, мессир Готье, спали как убитые, мессир Готье… А что ж вы еще ожидали услышать, мессир Готье?
Но если святоша видел, что там, на сеновале, только двое, и видел, кто именно – он же сообразит..! Ну и что? И пусть. Сеньер-то у Ангеррана – не он, зануда этакий, а добрый мессир Анри! Так что тут малышу бояться нечего.
Ну вот, спускается. Куда теперь пойдет? Нанетта осторожно пробирается в стойло напротив, похлопав по толстому боку корову, чтобы подвинулась, и, приникнув ухом к стене, напряженно вслушивается. Наконец экономка с оруженосцем слышат ее тихий голос: «Пошел к черному ходу, мадам Франсуаза! Видать, проверить решил, на месте ли мы!»
-Вот! – радуется домоправительница. – Недаром я тебе говорила: наложим под одеяла тряпья – как будто мы лежим! Он ведь, наверняка, только заглянет, лапать-то не будет – скверны побоится, чистенький!
Тихонько хихикает и чмокает Ангеррана в щеку. Хорошая она все-таки, Франсуаза, добрая…
-Тсс! – шипит Нанетта. – Опять идет! И хозяин, похоже, проснулся!
-Вот ведь, неймется им обоим!
-Да где эти рыцари? Хоть бы они на этого не напоролись!..
Ангерран про себя молится о том же, подкравшись к двери, прильнув глазом к щелке и весь обратившись в слух.
Во дворе Готье с господином кюре переговариваются, - теперь гадают уже, к кому из местных кумушек могли отправиться с визитом два пьяных нечестивца, если служанка и домоправительница спокойно спят в своих постелях, Готье сам видел? И когда эти двое успели завязать знакомство с этой предполагаемой кумушкой, если весь день и весь вечер на виду были?..
И тут…
-Что за кутерьма, святой отец? Не горим, надеюсь? – ага, это Люк!
- Что случилось, прекрасный брат? Почему вам не спится? – а это огр! И голос у него такой кроткий и мягкий… Что-то сейчас будет…
- И вы еще спрашиваете, братья? – вспыхнул Готье праведным гневом. – Где вы пропадали? Мы уже не знали, что и думать!
- А что можно думать, Готье? – вопросом на вопрос парирует огр. – Ведь сейчас время заутрени!
- Ну… да, - смущенно кивает зануда.
- Так где же мы могли быть, по-вашему, брат, кроме как в храме Божием?
-А, так вы пошли в церковь? – встревает отец Базиль. – Воистину, похвалы достойно, дети мои! Но она же…
-Ах, святой отец, - Анри возводит очи горе, да так, что хоть бы и самому Селестену впору. – Конечно, храм был заперт. Но ведь дух Господень веет, где пожелает, и Господь слышит любую молитву, хоть бы и с паперти – лишь бы она шла от сердца!
Кюре, обрадованный, что всё так хорошо закончилось, хотя бы и только с виду, просил прощения, что плохо подумал о братьях, столь достойных и благочестивых, нес всякую божественную околесицу, Анри поддакивал – что-что, а язык у него подвешен не хуже, чем у соборного колокола; Люк, встав так, чтобы священник не видел его лица, из последних сил удерживал на физиономии благочестивую мину, чуть не лопаясь со смеху, а Готье стоял молча, ошеломленный и растерянный: ну надо же, как ловко он вывернулся, этот Анри! И ведь начни ему сейчас выговаривать – кюре тут же вскинется: ах, как не стыдно, брат! Разве можно подвергать сомнению..!
Но… ведь они и впрямь появились со стороны церкви! И домоправительница со служанкой спокойно спали в своих постелях, Готье сам видел, заглянул к ним обеим в комнатки, хоть это и грех! И, в самом-то деле, где бы братья могли так быстро подыскать женщину, никого не зная в деревне?
Подыскать женщину. Да не одну. Двух разом. Ведь и это Готье сам видел. Если не дьявольское то было наваждение – в стойле на соломенной подстилке. Две белеющие в темноте голые задницы – и третья, в брэ, меж ними... И черная котта на загородке… Новый оруженосец… Да быть не может! Впрочем, брат де Луаньи, похоже, способен на всё…
-Анри! Не позволите ли? На пару слов?..
Они отходят к конюшне. Разговор идет полушепотом.
Четверо – Люк поодаль, Ангерран и женщины в конюшне, у двери – пытаются расслышать хоть что-нибудь. Впрочем, нет: уже шестеро: оруженосцы на сеновале тоже проснулись, возились у Ангеррана над головой, и наверняка, смотрят сейчас на рыцарей сверху, из окошка…
-…сказал, где…
-…видел… на подстилке… - Франсуаза чуть слышно охает.
- …наваждение, брат, устали и не выспались…
-..кто соблазнит единого из малых сих!
И тут – Анри, чуть ли не во весь голос:
-Это кто же вас соблазнять вздумал, дружище? Да неужели господин кюре?!
Люк разражается хохотом, тщетно пытаясь зажать себе ладонью рот.
-Ай да святой отец! – сокрушенно качает головой огр. – А с виду ведь и не подумаешь! – и добавляет, понизив голос, однако же - не настолько, чтобы его не мог услышать Люк: «Нет, ну добро бы еще смазливый был – а то ведь осел ослом!»
Готье молчит – видно, просто остолбенел от великаньей наглости. Лицо у него, должно быть, идет красными пятнами. А Люк, подойдя поближе, знай, масла в огонь подливает: мол, теперь-то понятно, с чего этот черноризец нас к себе вздумал зазывать! Похоже, святоша так допек бедняжку Готье своими ухаживаниями, что тот во двор выбежал, не зная куда деваться!
-Ну, знаете ли, мессиры!.. – вспыхивает наконец блюститель Устава.
-Да знаем, прекрасный брат Готье! – кивает великан, строя великопостную рожу. – Вы тверды в своей добродетели!
-Это даже трактирный святитель сразу углядел! – поддакивает беарнец, насилу удерживаясь от смеха. – Но вы, конечно же, храбро защищались, дорогой брат, и отразили его поползновения?
Готье, окончательно выведенный из терпения, решительно направляется к дому, бросив через плечо:
- Довольно, братья! Утром поговорим!..