June 1st, 2011

"За что , за что, о Боже мой?". Как нарвался мессир Лаир:)

Распахнулись ворота – медленно, тяжело вздрогнув створками. Будто преисподняя разверзлась – и внеслись во двор галопом, по двое, в черных ало-крестовых коттах, на темных конях, с заряженными арбалетами, чуть ли не две дюжины теней – лиц в сумерках толком не разглядеть. Старик-привратник вжался в стену – иначе бы снесли! Просторный двор командории будто сразу от страха сьежился, сделался вдвое меньше. Окружили вход в дормиторий, арбалеты нацелили – рыцари, стоявшие на крыльце, невольно придвинулись друг к другу – Монбельер оказался совсем рядом с Анри. Подпрыгивая на булыжниках, вкатилась во двор крытая повозка, развернулась, стала – сзади из нее выглядывали трое, а может, четверо в белых рясах. Следом за повозкой нарочито медленным шагом въехал мессир приор. За ним тянулись попарно еще с десяток – в белых коттах.
- Брат Анри! Благодарение Господу! – начал де Нарсе, - глаза прищурил, напрягся весь, приподнялся в стременах, - чисто кот перед собакой. Усы рыжеватые, подстриженные, у него чуть подрагивали от досады: ну хоть убей – а не получалось посмотреть на руанца свысока. Даже с седла – не получалось.
- А, Лаир… - усмехнулся Дьявол, будто они с приором расстались пару дней назад. - Как дела, дружище? Вот и привел Господь свидеться…
- Очень надеюсь, что эта встреча будет последней, брат Анри, - вполголоса, однако же со всей подобающей мрачной торжественностью провещал де Нарсе. - Ибо деяния ваши переполнили меру терпения, и людского, и Божественного!
Подал знак – арбалетчики придвинулись ближе. Наклонился с седла и продолжал – негромко, но так, чтобы все, кто на крыльце стоял, услышали:
- Сказано в Писании: если правый глаз твой соблазняет тебя – вырви его…
- Вы хотите сказать, мессир… - начал было Монбельер, судя по всему, бывший в полной растерянности: он совершенно не мог понять, откуда вдруг, безо всякого извещения, соткался из сумерек де Нарсе, да еще с такою грозною свитой. Лаир нахмурился, и уже открыл было рот для отповеди… но тут скрипнула дверь дормитория – в наступившей густой и тяжелой тишине тупой пилой резанул по ушам этот скрип – и брат Клеман, решив, что настал его час, в три прыжка слетел с крыльца во двор. Встал так, чтобы конь Лаира оказался между ним и огром – предусмотрительный, сволочь! - и начал: как же я счастлив, мессир приор, что голубь мой к вам долетел благополучно, и что вы, драгоценнейший мессир, наконец-то здесь, притом с благочестивыми братьями-цистерцианцами, и что наконец-то справедливая кара постигнет нечестивца, дерзнувшего похитить святую деву, да еще из крипты, да еще и расплатиться ею, да еще и девку непотребную, иудейскую приволочь с собой в святую обитель! Пусть отверженный будет счастлив, что ему оставляют жизнь – дабы мог он, затворившись навеки в келии, отмаливать свои грехи!
Анри и Монбельер быстро переглянулись – ага, теперь хотя бы понятно стало, с каких облаков на них свалилось это Господне наказание. Выслужиться Клеман захотел, вошь конопатая! Вот и пустил тайком голубка, как «шептуна» из зада…
Анри огляделся. Обложили. Как вепря на охоте. Куда ни глянь – нацелен на тебя арбалетный болт. Будь ты хоть сам Михаил-архангел, а с ножом против арбалета – дело безнадежное. И глаза у стрелков – пустые, будто ставнями закрытые: приехали, куда велено, сделаем, что велено, убьем, кого будет велено… Знал Лаир, кого с собой взять на такое дело…
- Лучше смиренно покоритесь своей участи, недостойный брат – изрек приор, во весь рост встав на стременах. – У меня достаточно людей, чтобы с вами справиться. И потом – улыбнулся, как всегда перед тем, как сотворить или сказать гадость, - вы же не захотите, чтобы кто-нибудь из здешних братьев стал жертвой роковой случайности!
И арбалетчики, повинуясь его знаку, сузили круг еще на два шага. И Клеман довольно осклабился: попался Дьявол! Даже кинжала у огра при себе нету – Луи велел снять, после памятного происшествия с бароном, на всякий случай…
Значит, цистерцианцы. Келия. Читай – могила. Заживо – в могилу. За что? За то, что привязался. Опять привязался. Противу всех доводов рассудка. К этому мальчугану – который все равно умрет. И к этой пигалице с черными косами. И к деревянной, черт бы ее подрал, мадонне. Врезать вот этим двум, кто ближе стоит – и попробовать прорваться к воротам? Нашпигуют стрелами, как того зайца – да еще и впрямь, чего доброго, кого-нибудь из братьев положат, если друг друга под руку толкнут. Лаир отдаст приказ стрелять – и вряд ли перед этим станет долго раздумывать, потому что набрался решимости его, Анри, уничтожить, для того и приволок с собой целое войско, а никто не прет к цели упорнее, чем в кои-то веки набравшийся храбрости трус – потому что отступить – значит самому себе сознаться в своей трусости, а это Лаиру нож каленый. Но, допустим, Анри прорвется… уцелеет… перелезет через ворота… как-то ухитрится незаметно сбросить котту с крестом… И дальше что? Всю оставшуюся жизнь бегать, прятаться, врать, хвататься за нож при каждом шорохе. Пока не выследят, не обложат, как сейчас, и не возьмут. То-то будет радости дяде Норберу, если до него дойдет эта новость! Даже кинжала нет при себе. Зато есть на поясе у командора!
В темнеющем небе загорались звезды. Если его возьмут – он больше никогда не увидит звезд. И рассвета. И моря. И доброго винца никогда не попробует. Будет – как в подвале в Руанском доме. Вот только в Палестину его оттуда уже никто не пошлет.
«Нет. Черта с два. Они не получат меня. Не должны. Второй раз – не получат!».
Монбельер даже не успел заметить, как его кинжал оказался в руке брата де Луаньи: «Да простит мне Святая дева – но так надо, мессир!».
- Анри, что вы…?!
Но кинжал уже сидел в груди нормандца по самую рукоять – и Луи видел, как эта рукоять чуть подрагивает, и как темная струйка ползет от нее вниз по белой котте великана.
-Брат мой, что вы сделали?!!
Руанец выдернул клинок, отшвырнул – сталь глухо звякнула о булыжник, всхрапнула и шарахнулась лошадь – «Да стой ты, тихо!».
И впрямь стало тихо – даже листья не шелестели.
И Анри, закинув голову, оскалив зубы, хрипло расхохотался прямо в лицо де Нарсе:
- Держи дьявола – кто удерж…!

по просьбам трудящихся:) - Лаир нарвался, приор попался!:)

По молодости лет Венсан не всегда помнил о разумной осторожности, коя велит о некоторых вещах говорить исключительно шепотом. Посему ночными похождениями оруженосца весьма заинтересовался случившийся на кухне командор палат, брат Жерар. Пришлось и ему, по второму кругу, всё рассказывать. Почтенный брат историю выслушал, в усы рыжие с проседью посмеялся, а потом тихонько Венсану на ухо напел: «Лишь аббат да приор двое пьют винцо и недурное, но с прискорбием помои грустно тянет братия. Славься сок вина блаженный, порожденный гроздью пенной…»
- Не эта ли песенка?
- Эта и есть, мессир Жерар!
- Та-ак. Понятно, - осклабился старый вояка.
- Что – понятно, мессир Жерар?
- Много будешь знать – скоро состаришься. Дали тебе масла – и ступай!
Оруженосец схватил со стола глиняную бутылочку с маслом и исчез, будто его отродясь на кухне не бывало. Но перед тем, как дверь за собой закрыть, улыбнулся и подмигнул мессиру Жерару. Тот ему кулаком погрозил – но не всерьез, так, для порядка.
Потом на кухонное крыльцо вышел, проходившего мимо молодого сержанта поймал и велел передать брату казначею, что командор палат просит пожаловать – «да живо, шевели ногами!». До сокровищницы было два шага – но пройти эти два шага самому значило для старого рыцаря уронить свое достоинство.
Поглядев вестнику вслед и убедившись, что тот и вправду шевелит ногами с должной скоростью, мессир Жерар отправился к себе в провиантскую. Там, разумеется, даже в самый жаркий июньский полдень было темно, холодно, пахло соленой рыбой, острым выдержанным сыром, забытой в дальнем углу и изрядно подгнившей репкой, и вообще атмосфера не располагала к задушевным дружеским посиделкам. Но где же всего разумнее и безопаснее было толковать о причудах Лаира де Нарсе, как не в таком вот холодном, темном и воньком месте, куда оный Лаир спускается разве что по великим праздникам (правда, уж если спускается, то все вверх дном переворачивает, и уже за это мессира приора надо бы, ох, надо бы проучить по всей строгости – думал почтенный брат…).
Да к тому же и много было в сем месте злачном и покойном укромных уголков, полочек, ящичков, закуточков, где так славно устраивались до поры до времени заботливо обернутые чистой тряпочкой куски копченого окорока, четвертушки сыра и кувшинчики доброго винца, которые по всем записям в хозяйственных книгах были беднякам окрестным пожертвованы во славу Божью. Беднякам? А не мы ли, прекрасные сеньеры, суть бедные рыцари Храма Соломонова?
Спустился мессир Жерар в свое темное царство, оставив открытой дверь, дабы не навернуться в темноте с выщербленных ступеней, зажег плошку с фитилем, пошарил по паре-тройке заветных закоулков, выставил на бочку с оливковым маслом пузатенький кувшинчик, в коем заманчиво поплескивалось доброе гайякское винцо, к нему выложил полкаравая хлеба, увесистый кусок окорока, да щербатые глиняные кружки, прикрыл все чистою льняною тряпицею на всякий случай, и стал ждать, удобно усевшись на бочонке с мукой. Ну, где там запропал старина Робер? Неужто тоже мессиру приору подвернулся под руку?
Наконец снаружи послышались медленные тяжелые шаги, мерное постукивание палки – и славный Робер д’Эпиналь, брат казначей, встал в дверном проеме, своей мощной фигурою совершенно заслонив свет:
- Ну, прекрасный брат, чем могу служить? – хитро улыбаясь, пробасил толстяк-лотарингец.
- Mea culpa, дважды прекрасный брат, - старательно делая постную рожу, поднялся ему навстречу Жерар. – Перебирал я тут все, что вверено моему попечению, да и нашел вот этот кувшинчик, ни в какой книге не записанный. Прошу, брат, совета вашего и наставления: что с сосудом сим делать?
- Ну, дорогой брат… - казначей, подыгрывая старому другу, изобразил на лице глубокое раздумье. – А, да опорожнить его во славу и хвалу Господню, и дело с концом!
- Воистину так! – раздался гнусавый хриплый голос, и из-за спины Робера выглянул его земляк и неразлучный приятель, Ги д’Аменкур, ризничий. Был брат Ги тощ и долговяз, красотой и в юности не блистал, а уж когда в одной стычке под Берофой угодил ему сарацин клятый саифом по носу – насилу лекари нос обратно присобачили, вкривь да вкось, уж как сумели, и на том спасибо! – так и вовсе стал красавец такой, что отворотясь не налюбуешься. Зато уж если попадал в длинные жилистые руки мессира Ги, к примеру, меч или, скажем, копье – все, трепещите, неверные! – Именно во славу Божию, дорогой брат, а как же иначе? Не Лаиру же о сей мелочи на капитуле докладывать, не к ночи он будь помянут!
- Лаир – или капитул? – подмигнув, уточнил Жерар.
- Да оба вместе, чтоб им… - проворчал Ги, спускаясь вслед за Робером в провиантскую и усаживаясь за импровизированный стол, на перевернутый пустой бочонок.
-Да, кстати, братие: о мессире приоре… - подхватил командор палат, весьма довольный, что теперь не придется начинать неспешную беседу о кашле и ноющих суставах – уж верно, к дождю! – о капризах погоды и их влиянии на вкус доброго лангедокского, чтобы потом, сравнив кислое, толком не выстоявшееся вино и нынешнюю молодежь, перейти к тому, что нынче ночью выкинул один из этих, приорских смазливцев. Сразу как по маслу нужный разговор покатил.
Это что же, братие, должно было приключиться в Лаировых покоях, чтобы мессир Бернар как полоумный кинулся прятаться на конюшню, да еще и оруженосца со своей нянюшкой перепутал! Бернар де Мо, конечно, трус преизрядный – но чтобы так… Слыханное ли дело! Это что же мессир Лаир… А ведь Лаир накануне вечером и сам был перепуган до смерти! Потому и повечерие тянул, и мальчишек с собой позвал молиться! Спать ложиться боялся – вообразите, мессиры! Чуть исподни со страху не намочил! Да если и намочил – уж верно, ему не привыкать, храбрецу! Верно, в Утремере всех прачек в доме работой обеспечивал! Как сарацина со стены увидит – так все облачение в стирку!
На капитулах, когда Лаир, выпрямляясь во весь рост – и все равно ведь был только по плечо Роберу и Ги! – с надменным видом изрекал что-нибудь вроде «А вот помню, когда я был в Палестине…», все трое бывалых вояк только перемигивались украдкой этак понимающе да усмехались в усы. Но тут, в провиантской, за прикрытыми дверями, их было только трое и все были люди свои, надежные. И потому, когда Ги отпустил шуточку насчет приорских исподних, вся троица так и покатилась со смеху. Однако Жерар, сам чуть не лопаясь от хохота, шикнул на товарищей, указав на дверь.
В нее и впрямь кто-то заглядывал. Но – в черной котте, значит, не Лаир – и то ладно!
- Входите, дорогой брат, что же на пороге стоять! – окликнул командор палат.
Тяжелая, потемневшая от времени, крепко из толстых досок сколоченная дверь с грубо вырубленным глазком, скрипя, повернулась на внушительных петлях – ох, смазать бы надобно! – и в провиантскую вошел капеллан.
Отцу Эдмону давно перевалило за шесть десятков, стал он с годами грузен, тяжел на подъем и более всего на свете любил теперь, чтобы шло все как полагается, тихо-мирно, и очень бывал недоволен, когда сваливалась на него какая-нибудь неожиданность, – ну, по воле Божией – это бы еще ладно, ничего не поделать, но вот когда по людскому неразумению!.. О, тут епитимья виновнику была неизбежна, как Ite, missa est. Если только виновным в нарушении спокойствия и благолепия не оказывался тот, с кем связываться было все равно, что плевать против ветра. Именно так и произошло накануне вечером, и in petto достойный клирик, чей голос до сих пор отказывался служить ему как подобает, без устали осыпал мессира приора проклятиями: да чтоб ему провалиться, этому фарисею-благочестивцу, гробу повапленному, чтоб ему печенью маяться, пока не протрубит архангел, чтоб ему навек разучиться отличать на вкус доброе вино от кислятины!
Сам-то Эдмон толк в добром винце очень хорошо понимал, и мысль о том, что сорванное горло неплохо бы промочить, подняла святого отца из резного дубового кресла, пожертвованного приорству в стародавние времена давно почившим донатором, и привела из уютной прохладной келии во владения славного брата Жерара.
- Tres faciunt capitulum! – провозгласил капеллан, спустившись по лестнице, отдышавшись и степенно поклонившись достойным братьям.
- Да какой там капитул, святой отец! Так, забежали на минутку поговорить… - принялся оправдываться казначей – тоже более для порядка. Ибо были они, все четверо, люди пожившие, опытные и понимавшие, что когда все до мелочей точно по уставу – то и жить нельзя: все равно, что живому стоять в церкви вместо мраморного распятия.
Долговязый Ги уступил капеллану место возле бочки, на которой разложено было скромное угощение, Жерар всклянь набулькал в самую объемистую кружку вина, отрезал хлеба и мяса, сказав при этом, что угостить духовного пастыря есть в любом случае дело богоугодное.
- Воистину, брат! – улыбаясь, подхватил толстяк Робер. – Ибо как же святому отцу учить добру свою паству, если он через слово хрипит и кашляет? Непременно надо горло промочить пастырю, in nomine Patris et Filii et Spiritus sancti!
Достойный старец меж тем, плотно и основательно усевшись на бочонок, медленно, со смаком, осушил до последней капельки кружку, закусывая, как подобает – ох, доброе винцо! И хлеб пекарям удался, и ветчина тает во рту!
Повеселел отец Эдмон. Спасибо, говорит, братие, выручили, вот теперь хоть бы и обедню служить, во имя Господне! А то ведь после этакого повечерия просто никак невозможно! И что, говорит, на мессира Лаира вчера такое нашло?
Да, верно, то же самое, что и на Бернара де Мо – слыхали, святой отец, какая ночью была история? В лицах изобразили капеллану, как влетел этот приорский херувимчик в конюшню, перепугал Дора и приставал к оруженосцу.
- А может, наоборот? – ехидно вставил Ги, - к Дору приставал, а Венсана перепугал? – сам же первый своей шуточке и расхохотался, и остальные дружно прыснули, сию картину представив: ох, брат Ги, ну вы и скажете!
Отец Эдмон, насилу отсмеявшись, в долгу не остался: поведал, как утром кое-как выволок из исповедальни красавчика д’Эрнесе, который сидел там, в занавеску умотавшись, аки сарацинка в покрывало, весь дрожал, нипочем сперва не хотел вылезать и все твердил, прости нас Господи, про какого-то дьявола.
-Про Белого Дьявола! – осклабился Жерар. – Тсс! Только – никому, сеньеры братья!..
Хоть и приказал Лаир молчать, да и без того все понимали, что о таких делах лучше язык держать за зубами, а все равно – человек слаб, и потому где слово, где полслова о случившемся в Агде мышкой летучей из уст в уста перепархивало. И на кухню и в провиантскую слетались сии мышки гораздо охотнее, нежели в исповедальню.
- …Так вот, братие: сдается мне, что раз брат Анри такое над собой сотворил, так и душа его не упокоилась, неотпетая!
- Так ведь, ежели по чести и по сути дела, Жерар, так Анри не сам это и сотворил! – покачал головой Робер. – Лаир его к этому вынудил!
- Так и есть! – подхватил Ги. – А душа неупокоенная теперь и мстит!
- По всему выходит, что так, - кивнул Жерар. – Если мальчишка не приврал, кто-то ночью шатался возле конюшни и пел «Лишь аббат да приор двое…»…
- А от брата Анри другой песни никогда никто не слыхал, - улыбнулся ризничий воспоминанию. – Не явился ли к нашему приору гость в саване? Да не к ночи будет помянут! А, отец Эдмон? Как по-вашему?
- Да что вы, господь с вами, мессиры братья! – замахал руками капеллан. – Какие еще гости, тьфу, вот уж воистину: не к ночи они будь помянуты! Попросту совесть у мессира приора нечиста, если и впрямь все было так, как мессир Жерар рассказывает. Вот и видится ему чертовщина всякая, помилуй нас Господи, - тут пастырь душ тамплиерских чинно осенил себя крестом. – Исповедаться бы да покаяться мессиру приору…
- Исповедаться – это, конечно, хорошо бы, - усмехнулся Жерар. – А вдобавок к исповеди и покаянию – кувшин доброго вина на ночь, да покрепче, чтобы в голову ударило. Чтобы спать всю ночь, как сом под корягой, и никаких снов не видать!
- Да уж это легче всего, – проворчал капеллан.
- Да просто бывает, - пояснил старый воин, - что надо себя оглушить. Вроде маковой настойки для раненых, кто мучается нестерпимо. Помню, когда я только что в Утремэ приехал, чуть ли не в первой же стычке мой друг погиб. Так тоже снился мне каждую ночь, звал, говорил: что же ты, Жерар, меня одного бросил… И меня вот так же один старый рыцарь надоумил: напейся, говорит, вдрызг, до бесчувствия, перед тем, как прозвонят ко сну. Только этим и спасался. А потом отошло…
- Ну… протянул отец Эдмон. – Я понимаю, дорогой брат. Вам было тяжело. Да, притом, вы тогда, наверное, были молоды… А мессир Лаир… Ох, уж этот мессир Лаир…
- Да уж, - сочувственно произнес казначей. – Право, уж лучше бы вам, святой отец, каждый день отпускать ему грех пьянства, чем служить этакие повечерия…
-Воистину, дорогой брат! – охотно согласился Эдмон, хватанув добрый глоток из кружки. – Да, кстати, а ведь дело-то наверняка к обедне идет! Мессир Жерар, а не дадите ли мне чуточку оливкового масла, смазать горло? Я хоть его и промочил на славу, а все равно дерет!
Разумеется, нашлась тут же склянка, нацедили масла, под это дело налили святому отцу еще кружечку, и славный старик, пыхтя и отдуваясь, покарабкался по ступенькам.
И по тому, как напряженно и нетерпеливо следил за ним Жерар, остальные поняли, что главное-то блюдо им только готовятся подать, - и тоже подобрались, подались вперед, сощурились, будто коты перед мышиной норой, и усы встопорщили, предвкушая дразнящий аромат жареного.
Наконец за капелланом закрылась дверь.
- Ну, так вот что я думаю, сеньеры мои… - начал Жерар, тихо и со значением. – Если мессир Лаир…
Далее – шепотом, поминутно оглядываясь на дверь:
- Славная песенка…
- Серенаду Лаиру… - тут все трое дружно прыснули со смеху, зажимая руками рты.
- А что, если и в самом деле…
- Какая разница, братие, главное, чтобы Лаир…
- А вдруг…
-Говорю же, мы в любом случае в стороне…
- Помоложе нас есть…
- Кто посмышленей – и кто зуб на приора имеет…
-Так это одно и то же, мессир Ги!
- А если еще капеллан ему посоветует, насчет кувшинчика…
- Пускай хлещет – может, лезть перестанет туда, где ничего не смыслит!
- Точно! Третьего дня у меня все книги переворошил – где-то у него якобы на три денье не сходилось!
- И то пряностей ему много, то вино разбавляй, то порции урежь… Этак и ноги протянуть недолго, мессиры!
- Истинно! Пусть смотрит в кувшинчик – а за остальным мы и сами присмотрим, сеньеры мои!
-Приглядим! Все будет, как при мессире Реми…
- Аминь! – все разом обернулись – но в провиантской никого, кроме них, не было, и никто не заглядывал в дверь. Только в дальнем углу вроде как промелькнуло что-то белое…

Месяц спустя бледный, осунувшийся, с полубезумными глазами Лаир после повечерия призвал к себе командора палат и, глядя куда-то в сторону, неверным голосом потребовал кувшин вина – да самого лучшего: проверить, видите ли, ему вздумалось, достаточно ли хорошее вино для святого причастия употребляется! Вино Жерар самолично принес, на стол приору поставил.
- Благодарю, прекрасный брат Жерар. Ступайте спать.
-Во имя Божье, мессир.
Ни взглядом, ни жестом Жерар не выдал своей радости, а Лаир – своего нетерпения.
Дождавшись, когда шаги старого рыцаря в коридоре затихнут, де Нарсе на цыпочках подкрался к двери. Потянул на себя ручку. Осторожно, по полмизинца подвигая, закрыл засов. Оглянулся еще раз проверить, закрыты ли окна и ставни – теперь уже ни за что на свете не лег бы с открытыми окнами спать, хоть и убедился, что не преграда эти стекла и дощечки для Белого Дьявола. Опустившись на колени перед мадонной, честно, как всегда, как привык, отчитал все молитвы, по уставу положенные. Но взгляд и мысль его при этом то и дело обращались к стоявшему на столе возле кровати кувшину. Матерь Божия, хоть бы помогло! Умный старик – отец Эдмон. И ведь правда, как раньше не догадался Лаир! Напиться вдрызг – и пусть там, за окном, хоть на все приорство раздается эта чертова песня!
- Языку и чреву благо, где твоя излита влага… - ну вот, опять!… Стихло. И ведь не бежать же во двор, не выяснять, кто пел! Кто виноват, тот десять раз успеет скрыться с места преступления, а не успеет – так состроит физиономию невинней, чем у младенца: ничего не слышал, мессир Лаир, почудилось вам, мессир Лаир! Черт его разберет, может, и впрямь чудится.
- Сколь во рту ты мне приятен, сколь горяч и ароматен, Хоть глагол мой стал невнятен, сладким скован зелием...
У Лаира тоже не далее как вчера ночью, когда лежал он, уставясь в потолок и тщетно сон к себе призывая, не то что глагол сделался невнятен – а язык чуть не отнялся, как протянулась из стены голубовато-прозрачная рука и по плечу его погладила, тяжелая, будто у статуи, и холодная, как у мертвеца. Погладила, похлопала вроде как ласково – а потом взяла да и фигуру известную на самый что ни есть простонародный манер тремя пальцами изобразила и под носом у приора оною повертела! Приор кое-как дрожащею десницей сотворил крестное знамение – а рука его по лбу щелкнула, да пребольно! И исчезла. А за стеною раздался приглушенный смех. И что-что, а уж это никак нельзя было списать на проделки молодых рыцарей! Эти молокососы… И ведь не сами же они додумались, ведь кто-то же должен был их выучить этой треклятой песенке – а песня старая! Любимая песня старого сержанта Мишеля… Руан… подвал… Анри! Ну зачем он с Лаиром так… Vade retro, Satanas! Кто-то всех этих щенков натаскал. И на него, Лаира, натравил. Белый Дьявол… Или – кто-то из живых! Дознаться бы, кто. Бесполезно. Доказательств никаких. Скроят сочувственную мину – и посоветуют исповедаться, да святой водой окропиться. Ничего. Сейчас Лаир выпьет кружечку, уснет – и до утра никто не сможет растравлять его раны. Уснуть. Отпустить себя на свободу. До утра. Ну хотя бы до утра.
Он сел к столу. Подсвечник пододвинул ближе. Покой приорский весь утонул в темноте – остался только этот маленький светлый неровный круг от свечи. Лаиру хорошо и тепло было на этом островке. Он смотрел на пламя, и из пламени, чудилось, скакал ему навстречу великан в белой котте, на вороном коне… Приор помотал головой, стряхивая наваждение. Встал, налил вина в кубок. Выпил стоя. Сел, налил второй. Потом – третий…