anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

Category:

А вот это пролог:))

...Тяжелые шаги... Позвякивание шпор... Изредка - приглушенное ругательство сквозь стиснутые зубы... Пляшет, разрывая тьму, пламя факела, и вместе с ним пляшет, кривляется уродливая тень на стене. Точнее, две тени. Призраки? Нет, живые люди. По крайней мере, один из них. Он тащится вниз по крутой лестнице, едва передвигая ноги, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух.
Свет факела выхватывает из темноты то изорванную, в кровавых пятнах, котту, недавно бывшую белой, то разрубленный надвое аилет с красным крестом, то пояс с кинжалом в кожаных потертых ножнах, то исцарапанный шлем, то бесчувственное тело, безвольно лежащее на плече воина, как тряпичная кукла. На поясе у рыцаря длинный меч – держится на одном ремешке – вот-вот оторвется... Ножны бьются о ступени, отсчитывая пройденный путь: пять ступеней... десять… цвжзих... цвжих... цвжжих... «Ну, сколько еще?» Голова у рыцаря кружится, у него темнеет в глазах, он чувствует, что вот-вот упадет. Щщиррх! – скрежетнул аилет по каменной стене. «У-мм! - боль в руке приводит рыцаря в чувство. - Ч-чё-ёр-рт... бы ее подрал, эту треклятую лестницу! – чтобы перевести дух, он прислоняется к стене. - Да еще этот шлем – ни дьявола не разглядишь… Впрочем, чего я тут не видел?» Выроненный факел, подпрыгивая, катится вниз, и гаснет, рассыпав напоследок искры. Чертыхнувшись, рыцарь с трудом вытягивает из ножен меч и, собрав остатки сил, продолжает путь по - проклятой, чертовой, адовой, дьявол бы ее…! – лестнице, нащупывая концом клинка дорогу, как слепец.
В этой непроглядной, душной, почти физически ощутимой тьме он потерял всякое представление о времени. Ему кажется, что уже много часов прошло с той минуты, как он, Ангерран де Монтальяк, командор ордена Храма, сошел в царство смерти, захлопнув за собой потайную дверь.
В ушах его все еще стоит шум битвы. «Неужели кто-то... Нет, там, наверху, все кончено. Просто у меня начинается бред...» Рыцарь снова прислоняется к стене. Прикрывает глаза, и чувствует, что засыпает. Перед ним в разноцветном тумане проходят оставшиеся снаружи.
Брат Арман, с арбалетным болтом в горле. Куда только он не прятал любимую вьеллу при прежнем командоре! Как же ему петь с такой раной – пусть даже и в раю?.. Брат Тьерри, красавец Тьерри де Барбонн – он и шлема не надел, решил встретить смерть с открытым лицом… Он погиб первым, на него бросилась целая дюжина этих подонков - а потом какой-то верзила, толстый, краснорожий, ударил его, уже упавшего, булавой, прямо по лицу - и лучше не вспоминать, во что превратился лик ангела с дверей собора!.. Брат Жан, старый ворчун, добрый, верный, безотказный... и понадобилось человек десять этих каналий, молодых, откормленных, чтобы с ним справиться! Брат Гийом… Брат Раймон… Они, его рыцари, зовут его... и командор с трудом подавляет искушение немедленно последовать этому зову. Сесть на ступени, закрыть глаза и уснуть - это так просто. Но - нет. «Терпение, друзья. Еще немного. Я скоро приду. Вернее, мы придем, - поправляет себя командор, услышав тихий стон. - Танкред! А я-то надеялся, что бедняга уже в Раю. Держись, дитя мое. Скоро мы все будем вместе... бренчать на арфах, или восседать на сковородках... если есть хоть капля правды в том, что болтают долгополые! Впрочем, хуже, чем в королевских застенках, там, уж наверняка, не будет».
Солдатня его величества сейчас разбежалась по замку на поиски спрятанных сокровищ - бегайте, красавчики, простукивайте стены, ныряйте в колодец, залезайте в каминные трубы, вытряхивайте мешки с мукой, - ничего стоящего не найдете, об этом брат казначей позаботился. И к вам, святой отец, кобель святого Доминика , аббат де Сент-Эмиль, к концу боя прибежавший на готовенькое, это тоже относится.
Аббат де Сент-Эмильон, будущий епископ де Кагор, будущий кардинал де Сотерн , первый в королевстве борец за чистоту христианской веры, наверное, уже пишет в столицу донесение об уничтожении гнезда ереси, старательно избегая упоминать о том, какой ценой досталась победа. Они этот день надолго запомнят, клянусь честью!
И подумать только, что мессир де Моле собственными руками вручил Филиппу, этой коронованной скотине, полтораста тысяч флоринов золотом, не говоря о серебре! Теперь серебро в Тампле... и Магистр в Тампле, в самой вонючей камере. А ведь говорили Великому Магистру: бойтесь, мессир, данайцев, дары приносящих! Предупреждали, и не раз: не бывает так, чтобы должник пылал любовью к кредитору, с которым не в силах расплатиться. А если вдруг воспылал, так это верный знак: жди ножа в спину! Так и вышло. Кровь Господня! Да если бы Храм весь, разом, по всей стране... всей силой... А, да что теперь! Сент-Эмиль пригнал чуть не две с половиной сотни вооруженных людей – городскую стражу Альби, да окрестных дворянчиков, да со всей округи всякую шваль, которой все едино, кого громить, лишь бы пограбить. А в командории пятеро рыцарей, не считая его, Монтальяка, маленький паж да двое оруженосцев - из которых старшему семнадцать, и от которых толку в драке самую малость побольше, чем от двухнедельных щенят. Думали, наверное, балбесы – смерть игрушка: поваляемся, мол, немного мертвыми и вскочим, как только обедать позовут! Да еще сержанты-пехотинцы – у кого хватило совести не послушаться капеллана-иуду. Жаль, мало таких нашлось. Спасибо, хоть не застали врасплох – молодец, Танкред! Из него вышел бы славный храмовник, сто тысяч чертей и задница Иисусова!
Командор нарочно распаляет себя, чтобы гнев придал ему сил - в Акре это помогало... помогает и теперь.
...Наконец лестница кончается, самое трудное позади. Впереди виден слабенький огонек. Последние шаги... «Ну вот, дитя мое, мы и на месте». Он входит в крипту , длинную, узкую и низкую, как гроб, и, опираясь на меч, как на посох, тащится по проходу к стоящей на каменной подставке мраморной статуе Богоматери, перед которой в простом медном подсвечнике горит толстая оплывшая свеча. «Не успела догореть. Быстро же эти мерзавцы с нами разделались». На стенах по обе стороны от Мадонны - еще два подсвечника, с четырьмя толстыми свечами каждый. Так, теперь придется выпустить рукоять. Полуторный меч дамасской стали – лучший клинок в командории - со звоном валится чуть ли не под ноги Богоматери. По правилам надо бы положить оружие осторожно, обеими руками, да еще и преклонить колено – но когда составляли кодексы рыцарского поведения, никто, черт подери, не предвидел, что Монтальяку придется раненого пажа нести на плече! Рыцарь бережно опускает свою ношу на пол – «Ну, потерпи… Сейчас… Еще немного...» Кольчужные перчатки звякают о каменный пол. Командор кое-как отстегивает и стаскивает шлем, бросает – если и погнется, теперь – плевать! Даже лучше – врагам не пригодится. Если они сюда заберутся… С трудом отдирает от подсвечника огарок, обжигая руку расплавленным воском, и зажигает свечи. Мрак в крипте сменяется полумраком. Теперь можно разглядеть аналой, покрытый темным бархатом, на аналое – раскрытую библию in duodecimo, на вид самую обычную, даже не очень богатую, большой резной сундук, а на нем - серебряную большую чашу со святой водой; ровные ряды надгробий; растянутое на стене черно-белое знамя с вышитыми на нем тусклым золотом буквами: «Non nobis, Domine, sed nomini tuo da gloriam ». «Прости меня, Пречистая Дева, что я вынужден для мирских нужд пользоваться святой водой. Клянусь честью, я с радостью предпочел бы люссак или бордо... если бы стараниями верных служителей Сына твоего не был лишен этой возможности», - командор с усмешкой глядит на Мадонну. Если хлопнуть ее ниже спины, мраморное тело статуи отзовется еле слышным звоном. Ну и хитрец же этот брат Гийом... был, черт возьми, - да упокоит его душу всемилостивый Господь! Если сюда теперь и проберется какой-нибудь умник, то разбить Пресвятую Деву, дабы заставить ее разродиться побрякушками, даже его свято-пьяному преподобию в голову не взбредет - своя шкура дороже! «Господи, Боже, что я говорю?! Разве такие мысли подобают перед… Да, вот именно так перед «этим» и подобает думать – если не хочешь ползти на Небеса на брюхе, скуля, как выпоротый пес! Именно так и нужно уходить – ни на что не надеясь, не ожидая пощады и ругаясь, как… Да как храмовник, черт подери всё! Как уходили наши в Акре. Как ушел мессир Анри. Надеюсь, мы встретимся… там, где я окажусь. И, надеюсь, он снова возьмет меня в оруженосцы!»
Храмовник с наслаждением погружает руки в чашу с прохладной водой, торопливо пьет из сложенных ковшиком ладоней.
 Мессир Ангерран! – слышится сзади тонкий тихий голос пажа. Обернувшись, рыцарь видит, что Танкред очнулся, и даже пытается приподняться.
 Я здесь, дитя мое. Как ты? – Монтальяк опускается на колено и тихонько гладит белокурые волосы мальчишки, стараясь не задеть рану. Малыш, оказывается, не так опасно ранен, как показалось рыцарю вначале, удар пришелся вскользь. И рука, вроде бы, шевелится. Бедняга просто потерял много крови. В другое время командор бы этому радовался. Но теперь... Теперь все равно.
- Пить хочешь?
- Да, мессир. Если можно…
- А почему же нельзя? Вода есть. Правда, святая… Но для питья вполне пригодная. Сейчас… - но, оглядевшись, командор не обнаруживает ничего, чем можно было бы зачерпнуть воды из чаши. В сундуке, конечно, нашлось бы что-нибудь подходящее – но сундук заперт на ключ, а где тот ключ – у брата Гийома уже не спросишь. Ладно. Обойдемся и так. – Встать сможешь? Держись…
Танкред, опираясь на руку рыцаря, тащится к чаше и жадно схлебывает несколько глотков, неуклюже, как кошка лапой, зачерпывая воду левой, здоровой, рукой.
-Где мы, мессир?
 В крипте. Под часовней.
 А, знаю, мессир! – Танкред восхищенно озирается. - Оруженосцы рассказывали, будто сюда только рыцарей пускают… и будто вы один знаете, как открыть… Правда?
 Правда, малыш. Я, ну и еще капеллан знал… знает! И казначей с ризничим…
 Мессир, а правда, будто… Будто рыцари здесь…
 Да, - строго глядя на пажа, прерывает командор. – Обсуждают дела, которые не касаются посторонних. Молятся об усопших и о павших в бою. А еще, если командории грозит опасность, сюда сносят все ценное. Церковную утварь и прочее. Вот потому и не нужно, чтобы все знали сюда дорогу. А если верить всему, что болтают оруженосцы…
Танкред испуганно и виновато смотрит на него. «Мессир… - робко начинает юноша. – Мессир, вы…. Я… простите… Я только…»
- Ну, ну… Что ты… - спешит успокоить его командор. - Я вовсе не сержусь.
 Мессир... они... взяли командорию?
 Взяли, Танкред. С нами покончено. Наверху никого не осталось, кроме наших врагов.
 А сюда они не придут? - Танкред с опаской оглядывается назад, в темноту, и изо всех сил стискивает тонкими пальцами запястье рыцаря, будто прося защиты.
-Нет. Но и нам отсюда идти некуда. Кроме как... или... - командор многозначительно указывает пальцем сперва вверх, на угрюмо нависшие над их головами своды, потом - на пол. - Туда, где сейчас все наши... Ты не боишься?
 Не боюсь, мессир Ангерран. Только...
 Что - только? - Немного помявшись, белокурый паж наконец набирается храбрости и выпаливает: «Раз сюда допускаются только рыцари, и раз я уже все равно здесь - так посвятите меня, мессир!» Рыцарь не сразу находит, что ответить, и Танкред совсем тихо, умоляюще добавляет: «Ведь это - моя последняя в жизни просьба, ну что вам стоит, мессир!»
«Посвятить мальчишку в рыцари? Что ж, почему бы и нет. Он вполне это заслужил. Если бы Танкред не рубанул того рыжего, меня, вернее всего, оглушили бы, скрутили и уволокли... а потом стражники метали бы жребий о моих доспехах».
 Ну что ж, Танкред, будь по-твоему. Иди сюда, к аналою – держись! Только не падай!.. вот, держи. – Монтальяк решительно снимает чеканный медальон – два рыцаря на одной лошади – и надевает на шею мальчику. Тот молча устремляет на командора полный восхищения взгляд. - А теперь – преклони колено. Сейчас… - Командор подбирает с пола меч, и усилием воли заставляет себя гордо выпрямиться - только бы не пошатнуться, не застонать: Танкред до последней минуты должен видеть перед собой рыцаря Храма, а не расхворавшуюся к дождю старую бабу!..
Тяжелый клинок ложится на плечо юноши. «Танкред де Курсе, посв...», - начинает командор обычную формулу, но в последний момент успевает сообразить, что в данных обстоятельствах положенные по обычаю слова «будьте храбры, верны и честны» прозвучат кощунственной насмешкой, и, запнувшись на секунду, продолжает: «Вы были храбры, верны и честны, я посвящаю вас в рыцари». «Благодарю, мессир». «Не стоит, брат Танкред». Еле заметное движение руки - и покрытое засохшей кровью темное лезвие касается тонкой мальчишечьей шеи. Струя крови из перерезанной артерии кажется почти черной в свете свечей. Тьма застилает глаза юного рыцаря прежде, чем он понимает, что произошло. Перед тем, как окончательно лишиться сознания, он, падая, еще успевает почувствовать, как сильные руки подхватывают и поднимают его, ощутить прикосновение губ ко лбу и услышать будто издалека, откуда-то снизу, голос командора: «Не бойся... не бойся...».
Командор осторожно опускает на пол то, что минуту назад было Танкредом, складывает на груди его холодеющие руки, и читает отходную - медленно, путаясь в латинских словах. «Requiescas in pace , брат Танкред. Прощай, вернее - до скорого свидания!».
Котта командора вся в крови. И руки. Ну и пусть. Об котту и вытереть. Теперь уже никакой разницы.
Нащупать в стене нужный камень, с углублением посередине. Нажать, чтобы открылся тайник. В тайнике оказывается ларец, заключенный в футляр из темной, потертой кожи. Небольшой ларчик. Чуть побольше библии.
А в нем, в особом отделении, на шелковой подушечке – кубок, шедевр неизвестного резчика, белая полураскрывшаяся роза на тонком стебельке, которую обвивает своим гибким чешуйчатым телом змий-искуситель. Его голова, несуразная и страшная: обвислые длинные уши, козьи рожки, вытаращенные круглые глаза и оскаленная крокодилья морда - нависает над розой, вцепившись зубами в лепесток. Рыцарь наполняет кубок водой. Легкое нажатие пальцев заставляет ослиные уши чудища насторожиться, и из зубов врага рода человеческого в розовый бутон падают одна за другой две темные густые капли. Вода в кубке становится красной, как вино, от нее исходит слабый кисловатый запах.
Чаша Сатаны. Та самая, которую, пытаясь искусить Спасителя, подносил Ему враг людского рода. Так писал предок Эстер в восьмом колене своему сыну. А еще в том письме говорилось, будто тот, кто пьет из Чаши, обретает дар пророчества. Но командор и без Чаши знает свою судьбу.
Босеан. Командор тянется было снять его со стены – но спохватывается: «Руки в крови, испачкаю… Не годится». Ничего, вода еще осталась. Вот так. Теперь не важно, святая она или нет, все равно ее пить уже нельзя. Да и не хочется уже. Вообще ничего не хочется. Даже жизни, если бы командору кто-нибудь и вздумал ее предложить.
Кое-как сняв со стены знамя, командор кинжалом отпарывает его от древка – долго, неумело, ругаясь на чем свет стоит. Наконец ему это удается. Прости, старина Босеан, но иначе нельзя. Два удара меча - и древко превращается в четыре палочки.
Расстелив знамя на полу, командор тщательно сворачивает его и, поцеловав, укладывает в тайник.
Теперь осталось только…
Библия. Толстая старинная библия, с пожелтевшими пергаментными страницами, обтрепавшимися по краям. Раскрыта на… На тринадцатой странице. Командор склоняется над книгой. Вглядывается. И на странице сквозь священный текст начинают проступать совсем другие латинские слова! Что-то полуразмытое, непонятное, пугающее – и одновременно притягивающее. «Transite de inferos.... gumus et de profundus... diabolus... ». Тяжелый кожаный переплет… Слишком толстый и тяжелый. С двойным дном переплет. Даже через дерево и кожу верхней обложки с вытисненными по углам евангельскими сценами командор – не кожей ладони, а… черт знает, чем! – чувствует скрытое под ней выпуклое тиснение – рожки, острые ушки, плутоватая мордочка… В ушах звучит искусительный шепот: «Ну, позови! Только позови! Отплачу! Позови! Потом будет поздно! Слышишь? Они…»
Монтальяк отмахивается от жужжащего шепотка, как от мухи. Но почти сразу же чуткое ухо бывалого воина улавливает другие звуки! Скрежет ключей в замке, глухие размеренные удары, кто-то бранится визгливым бабьим голосом… А шепоток все жужжит в голове, уговаривает, ластится, вьется… «Значит, они все-таки нашли вход. Значит, капеллан успел рассказать его преподобию… Ну что ж, еще двоих-троих я, пожалуй, прихвачу с собой». Командор хочет положить книгу в ларец, но в голове его раздается уже не шепоток, а отчаянный вопль: «Ангерран! Скорее!»
- Да делай, что хочешь! Только оставь меня в покое! – огрызается тамплиер. («Черт! Этого еще не хватало! С собственными видениями беседую...»)
И тут крипта содрогается. Шатается на подставке мраморная Мадонна, валятся подсвечники, кажется, даже пара надгробий сдвигается с мест. Монтальяк падает на колени. «Черт! Катапульту приволокли!! Откуда?!» Второй громоподобный удар – на потолке издевательски оскалилась свежая трещина. «Нет, это не катапульта. И даже не требушет… Это кое-что похлеще!! Но что?!» Издалека, от лестницы доносятся чьи-то отчаянные крики. «Чаша! Если разобьется…» Но Чаша, покачавшись на краю аналоя, зависает в воздухе. И висит. А резной змий еще и подмигивает с самым что ни есть невинным видом – или это только кажется в неверном свете свечи? Тамплиер моргает, не веря глазам своим, а когда открывает глаза, Чаша спокойно стоит на месте – и ведь ни капли не выплеснулось! «Это еще что такое?!».
«Здорово! Как в Акре!» – ликующе звенит в ушах тот же комариный голос.
«Акра? Да… Башня Магистра… Она рухнула… Но - где Акра и где Гайяк? Бред… Бред!» – решительно повторяет про себя командор, укладывая книгу в ларец. Все тихо. Стены стоят смирно, потолок не дрожит. И на лестнице тоже тихо.
Пора собираться. Командор тщательно вытирает краем накидки лезвие меча. Поцеловав, вкладывает его в ножны. Несколько минут стоит с кубком в руке перед аналоем, о чем-то сосредоточенно размышляя...
Наконец, выругавшись так, что, кажется, мраморную мадонну вгоняет в краску, а королю Филиппу и присным его, наверняка, долго икается, тамплиер залпом осушает кубок до дна. Теперь – Чашу в ларец, крохотный ключик швырнуть в самый дальний и темный угол – пусть ищут! Ларец – в тайник, к Босеану, и – закрыть. Для этого приходится навалиться на непослушный камень всем телом. В грудь впивается что-то твердое, острое… Крест! Крест святого Доминика, подарок Элоизы. Она так просила его вернуть, а Танкред… Элоиза… Ведь теперь она… Что ж, теперь пусть она выпутывается, как может. Выпутается. Такая – выпутается.
Щелкает замок. Готово. Теперь – никто… Теперь – спать. До скончания веков. Столько лет он старался жить «всем назло» - хватит. С него довольно. Он с трудом выпрямляется, голова вдруг наливается свинцовой тяжестью, боль ледяным копьем пронзает внутренности, черные круги и звезды пляшут перед глазами. «Хорошо, что я Танкреду не дал этой гадости». Тамплиер оборачивается – и видит Мадонну, и у ног ее – темную лужу, и недвижное тело пажа. Мадонна… Холодная… Мраморная…
Да нет же! Теплая, живая, юная! Милые синие глаза, улыбка, ветерок развевает белокурые пряди, выбившиеся из кос… И не было ничего – ни аббата, ни Палестины… ни Ордена… Она зовет его, протягивает ему руки… «Жизель! Я иду!»
Сил у командора хватает ровно на три шага. Глухо застонав, он валится, как подкошенный. Коченеющие пальцы сжимают рукоять меча. Мраморная Мадонна равнодушно смотрит прямо перед собой бессмысленными овечьими глазами. Догорает и гаснет единственная уцелевшая свечка – перед Богоматерью. Все погружается во мрак...
Tags: тамплики
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments