anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

еще кусочек...


Пажи, все трое, кутаясь в плащи, подвернув под зады полы, расселись на ступенях лестницы, ведущей от главных ворот на верх замковой стены: Арно и Амори – на одной ступеньке, болтают вполголоса, пересмеиваются. Привратник их шугает, клюкой замахивается, ворчит – но видно, что не злится, а так, чтобы не разбаловались мальчишки. Те его подначивают, как зеваки – медведя на ярмарке, без всякого страха: всё едино не дотянется, а вставать ему лень! Танкред устроился на пару ступеней повыше, и можно сказать, совсем не принимает участия в общем веселье. Что ему привратник – дама Элоиза маячит в окне!
Из кухни выползает с ведром в руке судомойка, жена привратника, ведро тяжелое, бьет ее по ногам, ручка у ведра скрипит, старуха ругается, уши ее чепца хлопают на ветру. Деревянные башмаки на босу ногу – клоц-клоц по камням до колодца. Визжит, как ожженная кнутом собака, плохо смазанный ворот, вода гулко сплескивается из полного всклянь ведра обратно в ледяную глубь. Судомойка приподнимает ведро – тяжелое! Зубы у нее стиснуты, лицо перекошено от натуги. Опускает ношу на булыжники, медленно выпрямляется, переводя дух. Взгляд ее падает на мужа – он сидит и смеется, видали, люди добрые, смеется, и не иначе – над ней смеется, чурбан, мхом обросший, обуза неотвязная и никчемная, а она как проклятая работает не покладая рук!..
Вскинув голову и уперев руки в боки, старуха, к радости пажишек, очертя голову бросается в бой:
– Ну что ты вылупился, что вот ты вылупился?! Ведра с водой, что ль, не видел, старый дурень?! Делать вот больше нечего всеми днями, только шугать мальчишек – связался вот тоже черт с младенцами!!.. Нет, чтобы помочь поднести!
И пошла, и понеслась, как сорвавшееся с оси тележное колесо под горку, на кочках подпрыгивая…
А муженек ее, старина Мишель, слушал молча да улыбался в усы, да изредка вставлял: «Ладно тебе, Жозетт…», когда та умолкала, чтобы дух перевести, – пока не выдохлась тощая ведьма, и не потащилась, подхватив ведро, на кухню, смачно, от души плюнув перед тем себе под ноги.
– Эк ведь разобрало ее… – усмехнулся привратник. – Да ладно было б с чего, а то…
Пажики сочувственно закивали: вздорную сварливицу Жозетт они не любили, и не упускали случая в меру своей изобретательности над ней подшутить.
– Тьфу бы на нее, – проворчал Мишель, усаживаясь поудобнее. – Страшна – меры нет, ворона старая, вот и злится…
– Страшна, страшна! – наперебой подхватили пажи. – Как смертный грех! Как черт! Как жаба кладбищенская!..
Командор уезжать собрался – не дождался ужина. Дама Элоиза глядит в окно – на тамплиера смотрит, взглядом, как птица, тюкает в подернувшуюся к вечеру черною щетиной тонзуру: обернись, взгляни на меня, ну же, ну! И лицо у нее грустное: не иначе, мессир Ангерран опять весь вечер, кроме хозяйственных дел ни о чем стоящем не обмолвился и глядел на госпожу, будто на сундук или корову!
– Да полно вам, молодые господа! – урезонивает привратник разошедшихся мальчишек. А те будто с цепи сорвались: «Страшна, как сыч, как адский котел, как Судный день…»
– Как поцелуй храмовника!
Танкред сам не понял, как у него это с языка сорвалось – да громко, звонко, на весь двор, так, что услышали все, даже на кухне, высунулись поглазеть и в дверь, и в окошки. Теперь стоявший на крыльце командор, если только ему хоть немного дорога была честь его драгоценного Ордена и своя собственная, никак не мог сделать вид, будто ничего не произошло. Амори с Арно в три прыжка оказались в темном углу за привратницкой – словно отродясь на лестнице не сидели и никакого Танкреда в глаза не видели! Ох, что сейчас будет… Внутри у пажа похолодело. Тамплиер приподнял бровь, слегка пожал плечами – и медленно направился к мальчишке.

– Ну, юноша, так как же страшна эта несчастная старуха? – подошел, руки на плечи положил, сжал – не удерешь!
– Как поцелуй храмовника! – выкрикнул Танкред рыцарю в лицо, закинув голову, ловя отчаянно взгляд Элоизы, будто висельник – последний глоток воздуха. Она же смотрит на него, ведь вправду – смотрит, глаз не отводит!
– Ну, в таком случае, она еще вполне пристойно выглядит, – улыбается уголками рта, а глаза – что твои два гвоздя, в самое нутро…
Ослабил хватку. Это что же он, чертов рыцарь, в шутку всё решил обратить? Ну уж нет! Не выйдет. За даму Элоизу… Почувствовав свободу, пажик вырвался, взбежал на три ступеньки вверх по лестнице – едва не навернулся, ноги насилу слушались, деревенели – и уже оттуда выкрикнул, к ужасу Арно и Амори, всё, что смог второпях нашарить в памяти из сказанного накануне разгневанной Элоизой: что храмовники от долгой отвычки позабыли давно, как женщина выглядит и как следует целоваться с нею, а так, сами промеж собой ведаются. Кто сказал этот вздор Танкреду? Так все говорят, а разве не правда, мессир?
– И ты веришь в эти россказни?
Яростный резкий кивок, гневный взгляд, стиснутые зубы – ну ни дать ни взять святой мученик, которого злодеи-римляне готовятся спихнуть в львиный ров. И что вдруг на мальчишку нашло? Голову вверх и чуть влево – будто ждет удара в лицо. Он что, этот сопляк, всерьез вообразил, что Ангерран станет подниматься по ступеням, чтобы ударить его? А ведь похоже на то. И куда же он косится вместо того чтобы отважно глядеть в лицо врагу? Явно не на светлый лик Богоматери над дверью часовни. А в окно. В котором, обрамленный тяжелыми складками занавесей, маячит силуэт Элоизы: выглянет – спрячется, будто ее тут и нет. А выглянет – улыбнется и взглядом поощрит мальчишку. Всё ясно. То, чего следовало ожидать. То, что, как ночь из сумерек, сгущалось постепенно, тучка за тучкой, тень за тенью, из их с госпожой баронессой обедов, ужинов и благопристойных деловых бесед, из баронессиных мимолетно брошенных взглядов, случайно вырвавшихся слов, нечаянных прикосновений.
– Скажи, Танкред, а твоя госпожа тоже верит подобным бредням?
Не знает мальчишка. А и знал бы, так возлюбленную госпожу не выдал бы.
А госпожа возьми да и распахни окно, выгляни и спроси, с невиннейшим видом, будто ничего не слышала и не видела: а что за шум, мессир командор, и о чем спор затеялся?
Да сущие пустяки, госпожа: всего-то и дела, что юнец вот этот самый со рвением достойным лучшего применения повторяет во всеуслышанье, будто рыцари Храма… как бишь там вы, юноша, выразились?.. От долгой отвычки забыли, как с дамами надобно обходиться, так сами промеж собой ведаются. Любопытно, госпожа Элоиза, найдется ли тут еще такой дуралей, который любому вздору, на рынке услышанному, будто Священному писанию, верит?
Шепотки за спиной, царапающие даже сквозь котту взгляды – будто занозы. Слуги. Которые на рынок в Гайяк ездят, и в деревню ходят. И которым при всем желании язык цепями не скуешь. Всматриваются. Вслушиваются. Обернешься – расточатся кто куда, а кто не успеет – замрет в поклоне, скроив глупо-угодливую физиономию: я – не я, мессир командор, и язык не мой, и сам я глухой-немой! Держись, Ангерран. В Тейнаке было хуже.
Ох, мессир, сокрушается госпожа, дуралеев куда ни посмотри – везде не счесть, ибо малоумны суть и невежественны. А невежество – мать всех вздорных сплетен, мессир!
И даже ткни скудоумцев носом в истину, как щенков в блюдце с молоком – не то что не поймут, а не поверят. Ибо верить привыкли только тому, что сами видали – но кто же видел тамплиера женатого? И кто видел воина, что был бы чужд плотского греха? Воистину, реже вороны белой такое диво встречается! А слово против слова – то же, что солнце вчерашнее против снега прошлогоднего, не стоит ни гроша.
А сами вы, госпожа, верите в сии сплетни?
«Не знаю, мессир, – говорит Элоиза, чуть пожимает плечами и почти незаметно, уголками рта, улыбается, опуская ресницы. – Ведь только Писанию святому надлежит верить безоговорочно, ибо истинно есть, – тут баронесса старательно, напоказ, осеняет себя крестным знамением, – а про то, чего сама не видела и не слышала – могу ли наверное сказать да или нет?»
Быстрый взгляд: ну же, рыцарь, ты же понимаешь, всё понимаешь? Да что ж тут не понять, госпожа де Монтре.
Пажик так и вкушает госпожу полными восторга настежь распахнутыми глазищами. Тьфу ты, дуралей. Агнец невинный, черт бы его драл, сам под нож лезет.
Командор оборачивается. Челядь, сбежавшаяся на острый запах скандала, торопливо кланяется, прячет лица. Только старик привратник как сидел на обрубке бревна у ворот, так и сидит, и страха в его выцветших глазах почти что и нет, и любопытства нет – только сочувствие, смешанное с недоумением. А вот пажишки, оба, те, что выглядывают осторожно из-за угла конюшни, – те боятся отчаянно.
Но ведь и любопытно же им! Чем кончится несуразное дело? Умчится ли тамплиер из замка галопом, дабы уберечься от искушения? Или перед тем попросит госпожу выпороть Танкреда за дерзость? Или предпочтет всё замять, лишь бы шума не было? А может, от Писания всех тут начнет отчитывать, чтобы доказать, что не сарацин? И то, не драться же ему с госпожой де Монтре, хоть она его в открытую обзови содомитом! Да и с бароном тоже: им же там, в Храме, поединки запрещены! Да уж, въехал мессир храмовник в лужу – не позавидуешь!
Уехать? Можно бы, и пора бы: вон, оруженосец осторожно выглядывает из конюшни, лицо у него испуганное и растерянное, наверняка ведь не понял толком, по своему обыкновению, что же, собственно, произошло, но видит, что творится несусветное, так и этак пытается просчитать, что из этого будет для него, Оливье, и всяко выходит, что ничего хорошего, и удирать надо бы со всех ног – в командорию, где всё чинно, понятно и по Уставу, ну же, поехали, ну что же вы, мессир?
Что? Да то, что отъезд сейчас будет изрядно смахивать на бегство. Струсил, скажут, мессир Ангерран. И не только слуги в Монтре, но и свои же братья рыцари и сержанты. Особенно когда услышат рассказ юного Оливье – а он расскажет непременно, просто потому что будут выспрашивать, когда в командорию дойдут слухи, и ведь точно дойдут! Всем хорош малый, послушен и усерден, вот только язык на цепи держать не умеет, раскалывается, как треснутый кувшин, только прикрикни. Трусоват мальчишка, робеет всякого, кто сильнее, старается, чтобы всё по уставу было, – а что ж делать, если бедняга, четвертый сын в семье, обеими руками за место держится, неимоверными трудами родительскими добытое, и прикрыть щитом другого, хоть бы и сеньера, уже недостает руки! Если б Тома или Франсис… Но за неимением золота пришлось довольствоваться медью – да и всё равно было, кто, лишь бы был…
Остаться? Элоизе того и надобно, и предлог приличный у нее наверняка заготовлен – только дайте знак, мессир. Но тогда утром в командории точно не миновать скандала. Уже за то одно, что не вернулся вечером, как обещал. А уж если Оливье начнет болтать… Нет, братия шум поднимать не станет – разве что так, по-тихому после утренней мессы промеж собой обсудят. Не дураки под началом у Ангеррана. И не ангелы – воины. Да что там, просто – люди. Ну-ка, попробуй, брось камень, всколыхни болото – чьи грешки первыми всплывут? Да и привыкли уже, притерпелись к Ангеррану, хорош он там или плох. Слетит с должности хмурый каркассонец – черт знает, кого на его место пришлют! А вот капеллан, отец Иньяс – тот вполне может… Рвется, как пёс со сворки, зайца почуявши, набожности невпроворот, а знания людей никакого, и сострадания тоже. Этакий святой заведет в адскую трясину паству свою, втопчет в грязь по уши – и по головам в самое пламя пойдет, воображая, будто к престолу Господню шествует по воде аки посуху… Ничего. На командорской тонзуре – поскользнется. А грязь и кровь – видели, нюхали, не впервой.
Если и так и этак плохо – пусть хоть кому-то будет хорошо. Не получилось дать счастье Жизели – так хоть Элоизе дать, чего ей хочется. Ничего удивительного, что хочется – при таком-то муже. Выгоревшая изнутри одинокая пустая башня даст приют замерзшей путнице. Всего лишь на ночь. Где же тут грех? Просто милосердие к ближнему. Поднять голову. Встретиться взглядом с Элоизой. Кивнуть незаметно. И увидеть, что она кивнула в ответ.
За спиной прошаркали по ступеням крыльца башмаки. Скрипнула дверь. Ангерран обернулся – и успел увидеть в дверном проеме сутулую спину старика-сенешаля. Оливье, решившись наконец, а вернее окончательно отдавшись на волю страха, подвел сеньеру гнедого:
– Едемте, мессир!
Командор, будто и не было тут оруженосца, смотрел, как Элоиза, красуясь в окне, как в раме, слушает, что говорит ей старый слуга. А потом выглядывает в окно:
– Ну вот, слава Господу, наконец-то, ужин готов! Мессир Ангерран, оставайтесь, у нас сегодня перепела в винном соусе!
Улыбается, только что не облизывается, кошка.
– Ну что ж, госпожа баронесса, раз перепела, да еще и в соусе, так и быть – остаюсь!
И он остается. И садится за стол по левую руку от госпожи, и Оливье привычно встает за его креслом, и подливает в кубок вино, и взглядом спрашивает, что бы это всё значило, – да ничего, ибо всё равно ничего не поймешь, мальчик! А когда доходит дело до вожделенных перепелов, вдруг, раньше обычного, заявляется мессир барон, и ругается, что кабан ушел буквально из-под носа, и стискивает до боли Ангерранову руку, славно, говорит, мессир командор, что приехали, и никуда я, говорит, вас не отпущу на ночь глядя, иначе что я за хозяин? Ангерран не слышит, но угадывает, что стоящий сзади с кувшином наготове Оливье вздохнул с облегчением: ну вот, теперь и в самом деле можно не ехать, и ничего за это не будет, ведь не своей же волей остались, а потому что барон сказал, ибо говорится в Писании… Мессир Жиль плюхается в кресло рядом с женой, хрипло и раскатисто смеется, жадно ест и пьет, ибо голоден, как дьявол перед Пасхой, и говорит громко, никому не давая слова вставить, об охоте, конях, оружии и тому подобных, сейчас совершенно не интересных Ангеррану вещах, и на душе у командора становится хоть и темно и вонько, зато тепло – как в коровьем хлеву, – всё разрешилось как нельзя лучше: барон, разумеется, возляжет с баронессой на супружеском ложе, как и полагается, – а значит, путница не отыщет тропинки к одинокой башне. И слава Господу: ничей костер не опалит уже покрытые сажей камни, ничьи шаги не нарушат мертвую тишину, никто не сорвет торчащие меж руин стебли высохшей травы, чтобы соорудить постель, ничей голос не разбудит спящих призраков...
А слуги переглядываются и перешептываются: вот ведь незадача, и надо ж было барону вернуться так не вовремя, неужто мельничиха сегодня не могла? И как вот теперь разузнать наверняка, что там эти храмовники делают с бабами? То ли самое, что весь прочий люд, или ещё как?..
***
Ангерран, как ему кажется, уже много часов ворочается без сна на непривычно мягкой и широкой постели – вот-вот к заутрене зазвонят, привычно думает рыцарь, но вспоминает, что он не в командории, а в Монтре, где капеллан ни за что не осмелится потревожить надоедливым звяканьем утренний сон мессира Жиля, – да, впрочем, отец Бенуа и сам не дурак хорошенько выспаться. И командору надо бы ловить момент и отоспаться вволю в кои-то веки, мессир Анри непременно изругал бы его за то, что не сумел воспользоваться случаем. А вот не спится – и что тут прикажешь делать? Скоро рассвет…
Дверь медленно и бесшумно открывается – и в спальню проскальзывает черная тень. Подкрадывается. Склоняется над ним. Глаза блестят в темноте, как у кошки. Присела на край кровати. Гладит тихонько по груди, по плечу…
Он приподнимается на локте. «Тише. Это всего лишь я».
– Госпожа баронесса?
Разумеется, а кто же еще-то, прекрасный мессир? Не беспокойтесь, барон спит как убитый – устал на охоте, да и выпил вчера лишнего, по своему обыкновению. И весь замок спит. Так что никто не помешает баронессе удовлетворить свербящее под юбками любопытство – правда ли не ведают храмовники, что на ложе с дамою делать надлежит, а только промеж собой ведаются?
Нет, неправда, госпожа баронесса. А поскольку одним лишь словам вы не поверите, то, дабы единожды и навеки всяческие вздорные слухи пресечь… «Но вправду ли вы этого хотите, госпожа Элоиза?». Хочет. Ну же. Скорее. Как, стоя? Что ж, интересно…
Вам, может быть, и интересно, госпожа баронесса. А нам, бедным рыцарям Храма, привычней некуда. Все равно, что по нужде сходить.
Тяжелое дыхание, стиснутые зубы, не пушинка ты, дама Элоиза, не видение невесомое… Ничего, удержим, держали и не такое… Ну, давай же, еще раз, еще – повозка за повозкой втягивается караван в распахнутые на обе створки крепостные ворота – шевелись, клячи, пока сарацин лихим ветром не принесло! Фух, готово… Женщина вздрагивает, тихо стонет, изо всех сил прижимается к нему, жарко дышит в ухо…
Рыцарь осторожно опускает ее на пол, выдыхает с облегчением, чувствует, как затекли руки. Она одергивает сорочку и плащ, приглаживает волосы, заправляет за ухо выбившуюся прядь, накидывает капюшон. Видно, что все эти движения ей привычны – никакого стыда, спешки, неловкости… Это Ангеррану за двоих неловко и муторно. Глупо было всё. И с ходу не сообразишь, как теперь выезжать из этого болота на твердую почву. Но хотя бы путнице в башне хорошо спалось?
– Ну что, госпожа баронесса? Вы довольны?
Ну же, скажи «да», и уходи. И пускай всё станет как прежде. Не было ничего. В кошмаре привиделось. Она молчит. Внимательно смотрит рыцарю в глаза. Будто от него ждет ответа, хорошо ли было. Будто это он её ввечеру уговаривал дождаться ужина, а перед тем поглядывал со значением и будто невзначай касался руки, и подстрекал на несусветные глупости малыша Танкреда, – а что тот распевал по Элоизиным нотам – это и к гадалке не ходи.
– Ангерран… – женщина снова кладет ему руки на плечи. – Ангерран… Что они с тобой сделали?
– Кто – они?
– Что делают с людьми в твоем Ордене? Что они – вот так?
Как? Да полно, сам понимаешь, о чем речь. Вот держал сейчас её на руках, а глядел так, будто не женщину, пусть не любимую, но хоть на миг желанную, держишь, а бревно или камень, на худой конец – бочонок с гайякским, который надо в погреб спустить. Тяжело было?
Не вы тяжелы, дама Элоиза – а котта орденская, которая всегда лежит на плечах, пусть и незримо, не давая забыться, улыбнуться, почувствовать и душой, и телом чужое тепло. Потому что – нельзя. То есть, если нужно – можно, только не привязываться ни к кому. Ибо кто впустил привязанность в сердце свое – проломил крепостную стену свою: врывайтесь, неверные, в брешь, творите, что вам угодно! Кто так сказал? Один умный человек. Он погиб. Именно потому, что имел глупость привязаться. В Святой земле? Да, можно сказать и так…
Нет привязанностей – нет уязвимых мест? Что ж, мессир, ваш друг, видно, был человек умный и рассудительный. Ну а если так, не привязываясь? Мы оба не стары и не сказать что безобразны – так почему бы нам просто не хотеть друг друга? Иногда? Ведь это хорошо, Ангерран, ты и сам знаешь, иначе Адам лишь нюхнул – и выбросил бы то яблоко…
Она снова обнимает рыцаря – крепко, не давая отстраниться. Закрывает ему рот поцелуем, прежде чем он успевает что-то возразить.
Он отвечает на поцелуй – чтобы не обидеть и не разозлить госпожу, чтобы не дать новой пищи глупым слухам… да просто потому, что – живой, и хочется тепла, хоть иногда, хоть немного!
Наконец Элоиза отпускает его. Натягивает капюшон так, что одни глаза в темноте поблескивают. И бесшумно, как кошка, исчезает. Даже дверь не скрипнула. Не было ее тут. Помстилось.
*
Утром всё было чинно, мирно и как полагается. Проснулись, позавтракали, мессу прослушали. Да, да, сеньеры мои, именно в таком порядке: отец Бенуа не дурак, понимает, что служить обедню натощак, а тем паче с недосыпу – только сердить понапрасну Господа и святых: и голоса в непромоченной глотке никакого, хрип один, и язык заплетается то и дело, и, главное, помыслы все не о царствии Небесном, а токмо лишь о чревоублажении.
А вот насытившись да помолясь можно и ехать. Вот только покончить с одним пустяковым делом, покуда Оливье седлает коней…
– Танкред!
– Я здесь, госпожа.
Смотрит – не опускает глаз, во взгляде – спокойная радостная обреченность, как у мученика на фреске: знал, на что вчера шел и ради кого шел, дуралей мальчишка, и теперь мысленно подставляет голову под терновый венец.
– Мессир Ангерран, помнится, вчера сей отрок имел наглость вам надерзить… Отдаю его вам – на милость и немилость!
Подойти к малышу. Положить руки на плечи. Притянуть к себе. Тихонько, ласково поцеловать в макушку: «Ну, что – страшен поцелуй храмовника?»
И услышать в ответ растерянное: «Нет, мессир…»
Знаешь, малыш, у меня сейчас мог бы быть такой сын, как ты. Если бы всё не сложилось так, как сложилось.
Вот так. Теперь взять за ухо, крепко, как тебя, дерзеца отчаянного, некогда брал мессир Юг, и задать выволочку – не со зла, для порядка, чтобы лучше прочувствовал. Ну, малыш, понял? Вот и ступай, и не греши, и не всё принимай на веру, что услышишь от базарных кумушек…
*
…Ночью Танкред лежал ничком на убогом своем ложе и думал, что прав-таки отец Бенуа: неисповедимы пути Господни! Каков командор: другой бы, выкрикни пажишка ему такое, вколотил бы в землю по плечи. Ну, или, по крайней мере, потребовал бы выпороть нахала – уж это самое меньшее. А мессир Ангерран – ничего не сделал. Где такое видано? Только за ухо выдрал – но это можно и вовсе не считать. Зато дама Элоиза!.. Когда мессир барон завалился вздремнуть после обеда, послала за Танкредом служанку Мари. Пажик полетел, как на крыльях: пусть хоть изругает, думал, – но поглядит! Поглядела. А потом обняла, притянула к себе и поцеловала. По-настоящему! И на ухо шепнула: «Спасибо!». Танкред чуть не сел. Спускался во двор – едва с лестницы не свалился. Хорошо хоть еще мессир Жиль, как проснулся ближе к вечеру проголодавшийся и злой как три беса, приказал всыпать Танкреду горячих, не разбираясь, что паж командору такого надерзил: виноват – получи, – а то б и вовсе стало всё в мире вверх ногами, зайцы бы за псами гонялись, а боевые кони на рыцарях ездили!
Элоиза же, стоя на вечерней мессе возле алтаря и напустив на себя, как всегда, ангельский вид, думала, что малыш Танкред на редкость понятлив – и глуп непроходимо, ибо разумные люди не прыгают в адский котел с разбега, хотя бы и ради самой прекрасной женщины. Эта глупость и впредь может оказаться полезной… вот только как бы никто не воспользовался ею против самой баронессы де Монтре… А командор, насколько Элоиза могла судить, оказался именно таким, как представлялось ей в воображении. И руки сильные. Стоя… Непривычно. Но скорее хорошо, чем нет. Если б ещё хоть немного души в это прекрасное литое тело...


Tags: тамплики
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 2 comments