anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

Categories:

еще Росика

Вечером, то есть по-настоящему вечером, когда совсем стемнело, и костер догорел, и любопытная круглолицая луна зависла в небе аккурат над крышей – «А что это вы тут делаете, а?», дорита и оба Ворона угнездились, все втроем, поджав ноги по-морисски, в углу на широком полуторном матраце и, прихлебывая из глиняных кружек столистовочку, самозабвенно резались в карты.
Рокэ Анна давно научила подкидному; дор Алваро чуть не со второго кона освоил нехитрую игру и теперь строго раз в три партии в воспитательных целях оставлял сына дураком. Впрочем, Анна сильно подозревала, что младший Ворон в этих случаях попросту поддается. А, впрочем, Леворукий их, Алв, знает… Главное – как Анна славно это придумала – спровадить обоих после легкого ужина в баньку и снабдить вениками в должном количестве! Судя по тому, что она слышала, направляясь мимо баньки в сортир, эпохальное сражение таки имело место. Каррьяра, жаль, банька маловата – развернуться негде военным гениям! Рокэ ли устроил папаше Ренкваху, Алваро ли отпрыску Хексберг – неважно, главное, что сидят они сейчас с нею рядом – такие мирные, веселые, благостные, только украдкой почесывают спины и бока, и вот будто ничем, кроме этих старых засаленных карт, отродясь не интересовались.
Два вальта – король бубновый с дамой – двойка червей козырная да на трефового туза – карты тяжело и смачно шлепаются одна на другую, словно хвосты будущей ухи плещут в раковине.
– Ну вот, Росио, опять ты дурак!
– Для тебя, папочка, хоть птице-рыбо-дурак… – Рокэ лениво тасует колоду, карты выскальзывают и падают. А дорита тихой сапой подбирается к Алве-старшему, сперва садится совсем рядом, потом осторожно кладет руку на плечо, поглаживает…
– Расскажите же, как вы нас нашли, соберано?
Оказывается, Альдо, тварь этакая, и впрямь внял брошенному в запале совету Анны и отправился с Земли прямым ходом в Закат, где учинил, кошкам на смех, отвратительный скандал королеве Бланш. Да такой, что старуха не вытерпела – позвала на подмогу Беатрису Борраску и Алису Дриксенскую; втроем они, при деятельном участии старины Эктора, случившегося поблизости, Та-Раканыша скрутили, обесштанили и выпороли закатной крапивой. Визгу было… Громче всех визжала паршивка Цилла, и в ладошки хлопала, вредина. Алваро с сыновьями, издевательски каркая, любовался с ветки закатной вишни на это зрелище, пока не надоело, а когда незадачливый принц наконец-то вырвался кое-как из спрутьей хватки – вслед ему полетели порванные присосками и вымазанные слизью штаны, – и сел жаловаться на судьбу под старой вишней, вот тогда-то Рамон Алва слетал по-тихому за Арно-старшим Савиньяком, а уж тот, бросив в бой стратегические резервы фамильного обаяния, уболтал и усочувствовал беднягу, и вытянул из него все ценные сведения о местонахождении «проклятого Алвы», и даже куда и через сколько ходов в Лабиринте сворачивать… Алваро, на веточке сидя, выслушал, на ус, то бишь на хвост, намотал, курс проложил – и полетел.
– Знаете, дорита, я сначала не поверил, что женщина способна сражаться с тварями, – думал, Альдо лжет. Но после всего, что я видел – верю.
– А я на самом деле очень испугалась, – делает смешное девочкино лицо Анна. – И тварей этих, и вас…
– Меня? – соберано фамильным алвовским движением приподнимает бровь. – Разве я страшный? Я просто не люблю, когда меня дергают за хвост и заматывают в одеяло.
– А я не люблю, когда на моего Росиньку нападают!
– Ох, Анита, если бы вы видели то, что видел я… Прошу простить, у нас такие речи – не для дамских ушей… но вы разительно непохожи на обычных… то есть кэртианских обычных женщин. Кстати, здесь все такие?
– Нет, соберано. Я одна-единственная. Другие еще развязней! – улыбается дорита. – Догадываюсь примерно, что вы видели… Рокэ был с Окделлом? Или с Приддом?
– С тем и с др-ругим, да в п-р-ридачу еще и с тр-р-оицей Савиньяков, – в голосе Алваро слышится сердитое карканье. – Безобр-р-разие! Р-р-азврр-рат! Что они вытворр-р-яли!
– Эх, соберано, и вы поверили… – дорита укоризненно покачала головой – Да вы попросту с курса сбились. Это вас занесло в слэшные фанфики – из тех, у которых рейтинг обратно пропорционален художественным достоинствам. Плюньте и забудьте. Главное – вы теперь знаете, как нас найти, прилетать будете…
– Нашел, Анита. Поймал, почуял… Видите ли, у Рокэ моя шпага, фамильная… когда я… улетел в Закат…
– Понятно, – кивает женщина. – И вы хотели вытащить Росио обратно в Кэртиану? Минуя Лабиринт?
– Именно, дорита. Здесь, согласитесь, ему совсем не место. Равно как и никому из наших соотечественников. Вот только путь, которым я пришел, не годится для живых.
– Это что вы такое несете, соберано? – дорита подалась вперед, руки в боки, спасибо еще – сковородки нет в пределах досягаемости, – Я вам дам – Рокиньку убивать, хоть бы и ради Кэртианы с Этерной! Хвост – метелка – блины! Каркнуть не успеете!
– Неужели я похож на Вальтера Придда, дорита? Да и хвост мой не сказал бы, что годится для блинчиков, – Алваро осторожно берет руку Анны, распрямляет пальчики, поглаживает, подносит к губам… – Мертвый Рокэ будет так же полезен Кэртиане, как я. А я в моем теперешнем состоянии годен разве что распугивать ворон и чаек…
– И ничего нельзя сделать? – недоверчиво спрашивает она.
– Ничего. Мне – ничего. Разве только – показать дорогу тому, кто сможет…
А Рокэ сидит себе, перебирает карты – будто и не о нем разговор. А сам вслушивается…

Ночью же, когда они с Анитой лежат, как всегда, под пледом, прижавшись друг к другу, а ворон-Алваро, пожелавший провести ночь в мансарде, возится там, шуршит перьями, встряхиваясь, скребет когтями по дощатому полу, и время от времени свешивает голову в открытый люк, и блестит круглыми глазами, и клювом щелкает (ну как же оставить потомство без присмотра!), Рокэ спрашивает, глядя Аните в глаза: «Если отец или… кто-нибудь вправду найдет для меня дорогу – хочешь со мной?»
– Хочу.

…Уже не ночь – однако же, еще не рассвет. Час тумана, полумглы, шорохов и теней, когда всё кажется черт знает чем – кусты, и баки, и грабли, прислоненные к теплице. Сирень скребется в окно – или? Нет, ну его, лучше и не глядеть. Лучше к Росику прижаться покрепче – и ждать, когда посветлеет.
Ага, как же, дождешься тут. И ведь была же мысль: нафиг на ночь пить компот? Ну а как не пить, ежели – вкусный? Ничего не поделаешь. Вставай – и иди.
Выбраться тихонько из-под пледа, носочки натянуть, штанцы, футболку, ветровку набросить от ночного холода, осторожно, чтобы не скрипнула, открыть дверь, выползти на веранду, повернуть ключ в замке – мало ли что, один раз твари уже явились! Ключ на веревочке – на шею, чтобы ненароком в дыру не уронить, сланцы надвинуть – и вперед, моя кавалерия…
Хорошо. Тихо. Луна светит – романтики полные штаны… Вот только трава мокрая, ну да ничего. Теплицу пройти, а потом – мимо гаража, по «надорским булыжникам», сиречь по половинкам старых бетонных колец из колодца… Туда… И обратно, як тот хоббит, скакаше играя веселыми ногами, в теплую постельку, к Росику под бочок… Только не спотыкаемся… А, чтоб тебя! «Мяу!» Вот тебе и мяу!
Прямо под ноги – на самом коварном месте. И откуда только вывернулся? Явно, по всей повадке – кот. Даже котище. Большой. Не толстый, а именно крупный, осанистый, вальяжный котозавр. Какой масти – толком не видно в темноте. Ночью все коты если не серые, то серые с белым. Это чей же ты будешь? Ни у кого из соседей, вроде, такого нет. Напакостил – и ходит теперь, как тот, ученый, по цепи, вкруг сидящей на мягкой земле Аниты. Трется, метлусится, урчит, даже лапкой мягонькой трогает ушибленную коленку. Что, полечить хочешь? Давай, лечи. Прилез на колени, на задние лапы встает, мордой усатой в лицо тычется. Ух ты, пушистый… Ну все, хватит, не досыпать же здесь!
На ощупь найти вход в душик, отряхнуться-сполоснуться, от нахолодавшей за ночь в баке воды пропал весь сон. Кот тут же сидит, смотрит глазищами зелеными, отфыркивается, когда ему капля на морду попадет.
Пошла в дом – и кот следом семенит, взмявкивает – подожди, мол, не запирай, а как же я?
Ну, заходи, только тихо, и чур – не метить и на ковер не гадить! На крайняк, приспичит – вот, ящик с растопочными бумажками, чего-чего, а газет старых наверху хватает.
А кот муркнул в ответ – и кивнул. Совсем как давешний ворон. А молоко будешь, древнее и неприкосновенное животное? Взмявкнул и опять кивнул. Ладно. Молоко сейчас будет. А утром разберемся, кто ты таков.
Вылакал чинно полное блюдце молока, мяукнул – спасибо. Свернулся клубочком на кресле – и давай дуэтом с холодильником: кто кого перемурчит…
Так Анита и уснула, прижавшись к Рокэ, под это мурлыканье.

Проснувшись, Анна не сразу открывает глаза. На то и суббота, чтобы понежиться всласть под одеялом, и пошли они к Леворукому, все эти домашние дела! Роську кормить? Так неужели сам не справится? Руки есть, голова на месте, холодильник и огород к его услугам – кстати, курочка с вечера из морозилки вынута, должна оттаять… Стоп! Черт подери! Курица – и кот! Которого Анита вчера, а может, уже сегодня, но оч-чень рано утром, за каким-то… огородным пряным растением с развесистыми листьями!.. пригласила в дом! Да еще и молока налила. Кот пушистый, ласковый. Курочку он, надо думать, тоже душевно приласкал…
Она прислушивается. Однако довольного сытого урчания не слышно. Вообще, в доме тихо. Подозрительно тихо, решает она. Открывает глаза, оглядывается. В доме и впрямь ни души. Даже кота не видать. Ну, Росио, верно, на огород подался, он в последнее время пристрастился грызть груши прямо с дерева, крепкие, с толстой кожицей, маленькие груши-северянки, не кэналлийские, конечно, но все-таки вкусные. Ох, а что будет, когда нежности поспеют – верно, и на компот не останется! Роська, Росенька, Росик маленький… И кот, наверное, за ним увязался – ласкучий зверь, а не похоже, что домашний, слишком у него вид независимый, будто одолжение делал вчера, когда молоко лакал… Впрочем, у котов у всех такой вид…
Как была, в тонкой, с кружавчиками ночной сорочке на бретельках, дорита, натянув носочки, поднялась с матраца и направилась на кухню.
Курица, против ожидания, обнаружилась не погрызенной и в углу, а аккуратно нарезанной, в большой сковородке, в компании кабачка, баклажана, морковки и молодой картошечки. И все это тихо-мирно пузырилось и побулькивало на маленьком огне, и пахло весьма аппетитно. Ай да Росиночка, подумала Анна, умничка, успел-таки сграбастать добычу раньше пушистого разбойника. И ведь намастрячился рагу делать! Молодец, по крайней мере, хоть в столовку сможет устроиться, если не найдет дороги домой. Но картошечку молодую, с нежной, облезающей, как после загара, кожицей, лучше в рагу не класть – а съесть так, отварив, со сливочным маслицем и зеленью… Но все равно, Росинька молодчина…
За дверью послышались шаги и голоса, скрипнула под ногой ступенька – Роська идет! И – не один! Интересно… Ой, да я же…!
Дорита опрометью кинулась обратно в жилую половину, юркнула в постель и притворилась, что спит. Роська – ладно, свой человек, а вот перед его спутником негоже в одной ночнушке бегать…
Она лежала, свернувшись калачиком, и слушала, как открылась дверь и вошли двое, один сбросил сланцы и шлепал босыми ногами по линолеуму, другой цокал подковками – тьфу ты, весь пол затопчет! А еще они разговаривали, и предмет их ученой беседы был весьма интересен, настолько интересен, что Анита высунула голову из-под пледа и навострила уши.
– Ну вот, теперь я все знаю, Росио. Я вспомнил. Эридани… Он всегда завидовал мне, боялся меня… Решил избавиться… а эта рыжая, ада… Она же врала, Росио! Всё врала! Чтобы затащить меня в это Пламя! Будто пьяную деревенщину – в полк…
– Рино, а тогда, на Винной – ведь это был ты?
– Это был я. Ты мне понравился… даже не то что понравился, а просто я обратил на тебя внимание… А потом уже не смог сделать вид, будто меня это не касается. Понимаешь, я бы помнил – и не смог бы себя уважать.
Рино? Ринальди Ракан, Леворукий! Ай да котик к нам приблудился… Ничего, справились с пернатым – управимся и с пушистиком…
– Забавно, Ринальди. Ты, сам того не зная, не дал сбыться твоему же проклятию. Как сказала бы наша милая хозяюшка, Дидерих отдыхает! – ложка скребет по сковородке: Росито, как заправский повар, помешивает рагу.
– Проклятие… когда я проклинал – я не знал, и не мог же я знать, что последним моим потомком окажешься ты! И что перед тобой будет Алваро, и Луис, и Гонсало… Я не хочу, чтобы ты страдал. Не хочу, чтобы гибла Кэртиана. Пусть оно провалится к тварям, это мое проклятие, слышите, вы, кто бы ни слышал меня?!
И пол слабо, но вполне явственно вздрогнул – Анна ощутила эту дрожь даже через матрац. Такой дрожью всегда отдавался перестук колес проезжавшего товарняка – но сейчас никакого поезда и близко не было слышно. Всё чудесатее и чудесатее…
– Тише, Рино, – разбудишь… – оба на цыпочках выскальзывают за дверь. И больше ничего не слышно. А жаль.
А еще больше жаль, что Рино уведет с собой Росика – для того и явился из Заката.
Ну и пусть. В конце концов, что ему тут делать, кэртианскому-то полководцу – в постсовковой России? Кошкам на смех! Разве что рагу тушить насобачился – так здесь таких умельцев… А не явись этот котище – пришлось бы волочь Роську в город, это без прописки-то, без документов, без профессии, да еще и от ментов его попробуй отмажь, если с кем-нибудь сцепится, а что сцепится – это и к Гарре не ходи! И вообще, жила же она как-то до сорокета без всяких там Росиков и прочих глупостей – и еще столько же, даст бог, проживет. Нет мужиков – нет проблем. Пусть идет, откуда явился. Вот только наглядеться сперва на него, наобниматься, натереться носом о макушку… Росик, Росинка… а, все равно перед смертью не надышишься… И никогда уже, хоть трижды по сорок проживи, не будет все так, как прежде, в до-Росиозойскую эру…
Ничего. Нужно просто как-то прожить этот день – а потом проснуться и внушить себе, что – ничего не было. Приснилось.

… –Анита! Вот ты где! Я обыскал всё поместье, – Рокэ, раздвинув ветви, протискивается в уютный закуток между грушей и двумя кустистыми сливами. Груша срывается с ветки, стукает его по лбу. – Леворукий и все кошки его!
– Да тут я, пр-ряувнучек! – мурчит чертов кот, материализуясь, по кошачьему обыкновению, неизвестно откуда. – Что ж вы спр-р-ряутались, дор-р-ита, пр-ро-ход скор-ро откр-р-оется!
– Да знаю. Счастливого пути.
– Анита! Ты же говорила, что – хочешь со мной!?
– Говорила – и что? Хотеть – не значит мочь. Сам понимаешь, взрослый. Если я исчезну – меня же искать начнут! И родичи, и на работе…
– Мрр! Только и всего-то? – Леворукий пренебрежительно машет роскошным черно-бело-рыжим хвостом.
– Анита, мне казалось, что ты… любишь меня…
– Люблю. Очень люблю.
– А своих родичей?
– А как иначе?
– То есть, – встревает несносный котяра, – их положено любить, так? И положено, чтобы вы, госпожа, были здесь? Для них? Ну так вы для них и будете тут! А для себя отправитесь с Рокэ!
Анна недоверчиво смотрит на него. А сама тянется погладить – в последний раз – руку Росио, но тут же одергивает себя: нельзя, нельзя в этом мире приучать себя к хорошему, потому что все хорошее – ненадолго.
– Кошки! – шипит кэналлиец сквозь зубы.
– Именно, потомок! Кошки!
И тут внезапно оказывается, что сумерки вокруг них просто кишат кошками. Серые, черные, рыжие усатые мордочки высовываются из-под кустов, смотрят сквозь ветки, и сверху, с груши, раздается мяуканье. А Рино, их повелитель, обернувшись снова самим собой, делает знак, подзывая – серую, пеструю, золотисто-полосатую и белоснежную ангорку. Анита завороженно глядит, как все четыре встают на задние лапы, как у них исчезают хвосты, укорачиваются уши, а шерсть на голове, наоборот, удлиняется, заплетается в косу… И вот вокруг Аниты – четыре женщины, четыре ее точных копии. Мановение руки повелителя – и под сливой снова сидят кошки.
– Видели? Ну и как?
– Ух ты… - восхищенно выдыхает Анита, и робко улыбается, все еще не давая проклюнуться надежде. – Так вы их… А… не узнают?
– Никогда. Если вы позволите… – не дождавшись ответа, пестрый кот прыгает к ней на колени и неожиданно впивается клычками в запястье! Сильно, до крови.
– Уй, чтоб тебя! Офигел, что ли?
– Ни в коей мер-ре, дор-рита, – Рино так и лучится озорной улыбкой. – Выпив по капле вашей крови, мои избранные подданные узнают все, что знаете и умеете вы, и вспомнят все, что помните вы, станут говорить, смеяться, ходить, вести себя – как вы. А значит, они будут вами для всех, кому важно ваше наличие в этом мире!
– Он прав, Анита! – теперь улыбается и Рокэ. – Никто не заглядывает за внешнюю оболочку, особенно тем, кого знает с детства и видит каждый день!
– Они будут меняться, для того их и четверо.
И Анита решительно протягивает руку: ну, где вы там, кис-кис-кис!

Возле дома их уже ждут. Четыре коня. Стройных, тонконогих скакуна, в сбруе с серебряным набором. Грядки потоптаны непоправимо – ну и пусть! Рокэ глядит на вороного, который пощипывает листочки с абрикоса, и с его губ невольно срывается: «Моро?!»
– Почти угадал, правнучек, – смеется Ринальди. – Морис. Морис Эпинэ. А с ним – Арсен, Мишель и Эжен, – кони по очереди кивают, кланяются, как в цирке. – Анри-Гиойма я брать не стал – стар и брыклив, да к тому же с него практически не слезает Алиса…
– Морис… Я… – тихо говорит Рокэ, и гладит коня. – Простите, за всё. Мне жаль. При других обстоятельствах мы бы могли стать друзьями.
И Иноходец осторожно прихватывает его зубами за плечо – на рубашке мокрые пятна.
– По коням! – командует Рино, и прыгает в седло. Он выбрал Арсена, Рокэ – на Морисе, Анна – на Серже, гнедой галантно опустился на колени, чтобы ей легче было сесть верхом. На спине Мишеля приторочен небольшой вьючок. «Это – вам, дорита – подмигивает Повелитель кошек. – Сюрприз. Приедем – посмотрите!»
Анна последний раз оглядывает свои владения – ее копия машет рукой – или все же лапой? – с крыльца, еще три, теснясь, выглядывают в окошко. Дорита машет в ответ. Ей хорошо. Только немножко грустно, потому что нельзя взять с собой обжитый домик и всё, что привычно и дорого. Она встряхивает головой, отгоняя грусть – о чем жалеть, если с ней Рокэ! И он же сказал: ни в чем не будешь нуждаться – значит, так и будет. Соберано – он такой!
Рокэ едет первым, за ним – Анна, следом важно выступает Мишель, неся загадочный узелок так бережно, будто там по меньшей мере карты талигского Генштаба, все четыре колоды. Леворукий – замыкающим. Темнеет – странно, вроде бы не так уж поздно, десяти нет…
На калитку откуда ни возьмись пикирует ворон. Усаживается, степенно раскланивается. Мое почтение, дор Алваро! Крепко уцепившись когтями за верх калитки, большущая черная птица с усилием взмахивает крыльями, тянет – калитка медленно подается. «Впер-ред!» – каркает старый кэналлиец – и усаживается Анне на плечо.
– Будете пр-роезжать – закр-ройте глаза, дор-рита!
На всякий случай она зажмурилась еще не доехав до калитки – и напряженно вслушивалась в шелест березовой листвы, глухой стук копыт по мягкой земле… а потом – звонкий цокот по мощеной дороге! И писк ласточек, и мерный рокот моря! Ветер налетел, обнял – и дальше унесся, и ворон, каркнув, улетел с ним. Анита вдруг почувствовала, что и конь под ней исчез, и она стоит на камнях – ну вот, а я бедного Сержа даже погладить не успела на прощание!
– Можешь открыть глаза. И добро пожаловать в Алвасете!..

Кэналлоа. Разгар лета. Роскошный, сияющий день неторопливо катит в золотой карете к полудню. Анита, вернувшись домой после утреннего купания, возится на уютной белой кухоньке, сооружая не то поздний завтрак, не то ранний обед… в общем, бранч. Огурчики, помидорчики, зелень, мягкий белый, сочащийся сывороткой свежий сыр… домашний майонезик… ммм… Да с ломтем смуглого тминного хлеба, да с кусочком копченой курочки, да с бокальчиком «Девичьей слезы»…
Коты, все семеро, будто чуяли, материализовались, стоило ей открыть люк в погреб. Трутся о ноги, урчат – чуть с лестницы из-за них не сверзилась! Вот это подарок так подарок был во вьючке от Леворукого – в уменьшенном виде все мелочи и с дачи, и с городской квартиры – когда успел, пушистый? – все, что собиралось по блошиному рынку, привозилось с сессий, что делало дом живым. Подсвечники, книги, цветы, тяжеленное керамическое панно, не иначе – из какого-то Дворца культуры, постер с замком, ракушки, куклы, подушки и подушечки, чашки-ложки-рюмочки… Все это было тщательнейшим образом расставлено и разложено, когда дорита с помощью рея Кальперадо и дора Хуана устраивалась в двухэтажном домике – ну, домике по кэналлийским меркам, а по российским – так в настоящем маленьком дворце! – с кованым ажурным балконом, с садиком, где росли гранаты и грецкие орехи, и ее любимая белая сирень. А вот коты – плюшевые, и самошитые, и поролоном набитые, все семь штук, как один, как только их из мешка вытащили, так сразу взяли да и ожили! Вскочили, замяукали: мол, есть хотим! И с тех пор как только хозяйка на кухню – они тут как тут.
Ни разу еще не пропустили, как бы крепко ни спали, на солнышке пригревшись, ни разу за… двадцать лет? Да, пожалуй что и так, ежели со счета Анна не сбилась.
А сбиться не мудрено – здесь дни похожи один на другой, как гранатовые зернышки. Встать, выспавшись вволю, дернуть сонетку, поболтать с явившейся на зов славной Пакитой о погоде, платьях, базаре, варенье и прочих того же рода высоких материях, выпить утреннего шадди, потом, смотря по сезону, пойти искупаться или проехаться верхом, велев Луису оседлать Сорито, – хорошо, что любимые кавалерийские штаны тоже были в мешке! – а то и просто сидеть у камина, закутавшись в плед, с книгой в руках, с котом на коленях… А еще – ждать, как в детстве подарка под елку: вдруг Росио приедет?
Он приезжает всегда неожиданно. Всегда в простой одежде, хоть и на превосходном вороном мориске – когда улеглась боль от потери Моро, завел похожего жеребца, и с тех пор вороной масти не изменял. Бросает поводья Луису, взбегает на крыльцо, тихо открывает дверь, входит бесшумно, подкрадывается и обнимает Аниту сзади – а она притворяется, что не слышит его шагов и не замечает его отражения в зеркале. И только ощутив на плечах его руки, тихо выдыхает: «Росичка…» Это у них уже в традицию вошло.
Сперва он, как и хотел, привез ее в Алвасете. И там было хорошо и красиво. Сначала. А потом Анита как-то потерялась среди всего этого роскошества – всех этих двориков с мраморными фонтанами, просторных двусветных залов, статуй, бронзовых ваз, парчи, гобеленов и бархата, и всех этих слуг, служанок, камеристок, вассалов и прочих – будто воробушек в башенных часах – того и гляди, угодишь между шестерен, ляпнув лишнее слово или, наоборот, не сказав вовремя, что положено. Да и Рокэ, ступив под своды родового замка, сразу, будто парадную мантию, набросил личину герцога Алвы, великого и ужасного. И даже в постели эту личину не снимал – да и не с руки это было в парадной герцогской опочивальне. Вскоре Анита стала как можно реже попадаться его светлости на глаза, предпочитая издали любоваться на роскошного и блистательного. Росио, умница, это почувствовал – и купил ей этот славный домик. В Алвасете пускай живет соберано, сказала тогда Анна, а сюда ко мне будет приезжать мой Росенька! Обязательно, смеялся он, - как же Росику быть без вашего неподражаемого рагу?
И Анита обосновалась в своем теплом гнездышке, и расцвела и успокоилась: все равно Росик был – её. А герцог Кэналлийский из династических соображений и государственных интересов, мог жениться хоть на троюродной прабабке Фомы Урготского!
Рокэ окрутили с Еленой вскоре после Излома, и молодые почти сразу укатили в столицу – не оставлять же было Олларию без присмотра! Но герцог при любой возможности спешил в родные края – а из фамильного замка удирал в беленький домик на холме у моря.
Елена редко сопровождала его в Кэналлоа – предпочитала Тарнику. Принцесса и в молодости-то ездить не очень любила, а теперь – и подавно. Тяжела на подъем стала герцогиня, растолстела – никакие корсеты не спасают. А что ж тут удивительного? Пятерых выносила, как-никак.
Пятерых шустрых, озорных, славных черненьких львят-Алвят, белокожих и синеглазых – все в папочку! – от которых не то что менторы стреляются пачками, а спасается на дриксенской границе сам маршал Райнштайнер!

Tags: кэртианство, писанина
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments