anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

продолжение "Росика"

Просквозила мимо – и порхнула в дом. «Хорошо хоть за ухом не почесала!» – усмехнулся Алва и невольно потянулся потрогать место, которого коснулись ее губы. Но, услышав легкие шаги, сразу отдернул руку: еще не хватало властителю Кэналлоа!.. Вынесла молока, большую белую глиняную кружку. Молоко было прохладное, густое и очень вкусное. Алва сидел на крыльце и пил маленькими глоточками, чтобы не простудиться, так велела дорита. Она сидела рядом, на ступеньку ниже, и весело болтала про помидоры и перцы в теплице – вот в этом строении, похожем на армейскую палатку, что их пора подкармливать и опрыскивать, а Роську тоже пора – выкупать, в баньке – это тот маленький домик за душем, и как Росик скоро поправится, настолько, что дорите уже не страшно будет оставлять его одного, и можно будет выбраться домой, в город, и, кстати, привезти Росиньке бритву: брат, когда навещал последний раз, оставил, потому что новую купил, а то Роська, если не побреется, скоро станет похож на Человека Чести, впрочем – нет, не станет, потому что дорита никому не позволит его стричь!..
«Значит, это не дом, – думал Алва. – Это загородная резиденция. А кроме нее есть городская. Значит, дорита не так уж и бедна. Можно не опасаться, что ты окажешься в тягость – скорее уж красотка окажется в тягости… Но что за город она имела в виду? Вряд ли Олларию…».
Меж тем хозяйственная дорита, забрав у него пустую кружку, ушла в дом – готовить обед, и по тому, как она подмигнула, уходя, Алва заключил, что его ожидает нечто особенное. Слабость отступила, и герцог, оставшись наконец-то без присмотра – ох уж эти заботливые женщины, дай только волю – запеленают, засунут в люльку и рот заткнут бутылочкой, и не надейся, что – с вином! – решил провести рекогносцировку. Да и, кхм, зов природы уже явно ощущался, и надо же было показать несусветной дорите, что он, Рокэ Алва – главнокомандующий!
Выпрямившись во весь рост на верхней ступеньке, Ворон обозрел театр военных действий, мысленно нанес местность на карту и наметил кратчайший маршрут до аккуратной деревянной некрашеной будочки, назначение коей было ясно как «эномбредастрапе».
Он шел, уверяя себя, что не шатается, не шатается – но на полпути мир опять закачался. И дорита, оказывается, смотрела на него с крыльца! Пришлось сесть на траву возле бака с водой и по мере возможности изобразить беззаботное наслаждение ароматом темно-красных, с завитыми лепестками лилий – которые вовсе ничем не пахли!
– Росио! Похоже, тебе рановато было вставать! – подбежала, раскрасневшаяся от жара плиты, в заляпанном фартуке, обняла теплыми влажными руками, коснулась осторожно губами лба. – Как ты?
– В полном порядке, дорита Анна.
– Росио! – нахмурилась, уперла руки в бока. – Если вот это называется быть в порядке, тогда я – призрак Катарины Оллар! Беда просто с вами, с мужиками.
«Ладно, – подмигнула она, – судя по всему, Повелитель ветра собирался навестить подвластную ему стихию? Так давай отведу – делов-то…»
Рокэ отвечать не стал, даже не кивнул, гадая, откуда бы этой мещаночке – а девица, по всему судя, таковой и была, перенять придворную манеру выражаться? Надо же, навестить подвластную стихию… И когда это Катарина успела стать призраком? Чем дальше в Фельп, тем пестрее киркореллы…
– Росик, – присела рядом, по плечу погладила, заглянула в глаза, – ты что, обиделся, Росио? Дело-то яйца выеденного не стоит…
– Разумеется, – его злила собственная беспомощность, но чудо с хвостиком скорее забавляло, интересно было, что она еще придумает, чтобы ублажить и не упустить из виду своего Росиночку? – Просто хотелось бы уточнить: в ваши планы входит только сопровождение моей персоны до места назначения, или, дополнительно, так сказать, наблюдение за процессом?
Она вздохнула, совсем как нянька Мария, когда узнавала об очередной проказе обожаемого соберанито, и как тогда в душе, посмотрела на него, будто на маленького.
– Так, Росик, значит, слушай сюда: если ты в кабинете задумчивости вот так же отрубишься, и пикирнешь клювом вперед в очко, я тебя оттуда не выволоку – ТТХ не позволят, а лебедки у меня тут не водится. Зато в сортире сбоку осиное гнездо, схватишься – мало не будет.
– Ничего не скажешь, довод серьезный, – кивнул Ворон. – Что ж, если вы согласны осквернить свой невинный взор – разумеется, во имя милосердия! – то я…
– Умора с тобой, Роська! – неожиданно прыснула она. – Ты тут, между прочим, чуть не две недели валялся в отключке и горячке, и я тебя умывала, обтирала, к ведру за печку таскала, и на оное же усаживала…
– Вы – меня?!.. – Каррьяра!
– Да, Росинька, – кивнула она, серьезно, и безо всякого торжества и злорадства. – Я – тебя. А потом тряпочкой приводила в порядок твою Росиную задницу. Так что ничего нового ты мне не покажешь, и не заморачивайся даже.
Росио молча сидел, переводя взгляд с желтых лилий на розовые, будто деревянный кот в детских ходиках. Наконец тихо проговорил:
– Дорита… Клянусь закатными тварями, я еще нигде в Кэртиане…
– Это не Кэртиана, – улыбнулась Анна. – Это Земля. А вот теперь идем, куда направлялись. Ну, цепляйся!

Шли дни, тихие, беззаботные, похожие друг на друга, как бусины в Сильвестровых четках: проснуться – не когда нужно, ни свет ни заря, а когда самому захотелось; встать с постели не потому что куча дел ждет в кабинете – а просто оттого, что надоело нежиться и потягиваться под пушистым пледом, и тело просит движения; выйти на крыльцо, оглядеться, послушать, как ветерок в листьях мурлыкает и тоненько попискивают крохотные серо-белые птички, семеня по дорожке и часто потряхивая длинными изящными хвостиками, дорита говорит, их так и зовут, трясогузки, – каррьяра, до чего же хорошо! Надвинуть сандалии, сойти с крыльца и потихоньку направиться к железному сараю, где, прицепленный на столбике ограды, висит простецкий жестяной умывальник, и долго фыркать, плескаться, потом – бриться, пристроив на крышку рукомойника маленькое зеркальце… Пить с доритой шадди, заедая белым хлебом с маслом и сыром, и чтобы она гладила тихонько его руку, и тихо говорила, протягивая руку за шаддиваркой: «Хочешь еще, Росинька?» Потом, пока не наступила жара, поливать все, чему надлежит быть политым, помогать Анне таскать воду, оплескивая ноги из маленького белого ведра – «Господи, Роська, опять угваздался!», и отмываться вдвоем в «душике», тереть друг другу спину, она – в своих оранжевых тряпочках, называется «бикини», он – безо всего вообще: все равно ничего нового дорита не увидит! А когда небесный костер разгорится вовсю – делать сьесту, растянувшись на стареньком сером одеяле, расстеленном возле огуречной грядки, прикрыв лица шляпами, лежать, держась за руки, долго-долго… Пока не придет время обедать… А потом - ужинать, и отходить ко сну, перед тем посидев у костра – огню здесь специально отведено место, крышка от старой бочки огорожена кирпичами, и пляшет пламя – теплое, не Закатное, и дорита склоняет голову Рокэ на плечо, и смешно фыркает, когда ветер бросает ей в лицо клуб дыма, и вытягивает руку в сторону, сложив из тонких пальчиков очаровательную фигу: «Куда фига, туда дым!». Обнимать ее за плечи, осторожно прижимать к себе… А наутро просыпаться рядом с ней, нет, ничего такого, это – как с сестрой, или скорее – с товарищем по палатке где-нибудь в Варасте или Торке…
Это было похоже на Рассветный сад. Если бы не…
Во-первых, судя по тому, что отвечала дорита на его вопросы, мир, куда он попал, вовсе не нуждался в нем – здесь по большому счету не нужны были ни наездники, ни фехтовальщики, ни даже полководцы (этих вполне хватало). И Рокэ тут, если бы захотел сам зарабатывать на жизнь, мог бы стать в лучшем случае чьим-нибудь телохранителем. А во-вторых, странное ощущение тонкого стекла между ним и миром так и не исчезло. В первый день Рокэ объяснил его усталостью и начинавшейся лихорадкой – но сейчас-то лихорадки не было! И вот что еще не давало ему покоя: как-то к дорите заглянула на огонек соседка – маленькая кругленькая старушка, одетая, как герцогу показалось, совершенно не по возрасту – в кофточке непонятного цвета и того же фасона, что и у дориты, и длинных узких штанах, выгоревших и растянутых, с пузырями на коленях. Войдя в калитку, она крикнула дорите: «Привет!» – а Рокэ, стоявшего на дорожке, на самом что ни есть видном месте, будто и не заметила. Бодро протопала по дорожке к дому – и непременно налетела бы на маршала, если бы он не успел отступить в последний момент. А ведь слепой пожилая дама не была, судя по ее взгляду и уверенным движениям! Значит – не видела именно его, Рокэ? Как не видел его два дня спустя усатый мужчина средних лет в клетчатой рубашке, которого дорита позвала чинить заискрившую розетку. Что за кошатина?
Да то, объяснила дорита, что старуха и электрик – настоящие, как и сама Анна, а вот Росио – литературный герой. Его выдумали. Здесь, на Земле. И всю Кэртиану – тоже, со всеми ее горами, морями, реками и жителями. Написали про них книгу. Но ведь не все ее читали, а кто читал – не все поверили, потому что в этом мире такие книги называются фэнтези, то есть как детские сказки, только для взрослых, и считается постыдным ребячеством принимать эти истории всерьез. Потому серьезные люди и не видят Рокэ.
- А вы, как же вы, дорита?
- А я вижу. Для меня ты – настоящий, Росик. Я в тебя верю. Я тебя люблю.

…Полумрак, тишина. Только маленький белый будильник упрямо тикает, напоминая о течении времени. Пять минут первого… десять… четверть…
- Рось… Ну ты что – так и не спишь?
Не спится. Вроде бы все хорошо, спокойно и тихо – а все равно лезут в голову мысли: что дальше? Завтра, послезавтра, через месяц? Что, если изменчивой дорите – а другой она быть не может, просто потому что женщина, это маршал выучил как таблицу умножения! – надоест однажды возиться со своим «Росинкой»? Или просто не будет возможности? Уже сейчас она уезжает на весь день на смешной, похожей на коробочку темно-красной повозке, в которую не нужно никого запрягать. Тихо исчезает рано утром, пока Рокэ еще спит, потому что – «отпуск кончился», и возвращается поздно, когда уже темнеет, усталая и молчаливая, молча его обнимает, торопливо, будто и вкуса не чувствуя, ест то, что он приготовил – Рокэ научился стряпать, и это оказалось довольно интересным занятием! – а потом старается пораньше лечь спать, и даже закатом не полюбуется из окна мансарды, и костер они теперь не всегда зажигают – только по выходным. Рокэ жаль маленькую дориту, его бы воля – взял бы морисскую саблю и порубил бы к тварям всех идиотов, которые писать не умеют – а пишут, да еще и с ошибками, а бедной Анне потом всё это чистить.
Но воля – не его. И даже не дориты. Миропорядок, обстоятельства, Шар Судеб, кошки его дери. Те самые кошки, которых печенкой не корми, а дай изорвать, погрызть, пометить всё, от чего тепло на душе. Принюхиваются, скребутся, мяучат над ухом голосами тонкими и противными: «Что делать, что будет? И, главное, как там Кэртиана – Оллария, Кэналлоа, Торка? Робер, Марсель, Лионель?» Рокэ на десять раз обшарил, только что не с лупой исползал пятачок между забором, баней и сортиром – но дыра, из которой он выполз, будто к тварям провалилась – или ее обрушили выходцы – Та-Ракан и его маленькая приспешница, удиравшие от грозной дориты. Анна привезла ему книги – но ни в воспоминаниях дора Хорхе Жукова, ни в жизнеописании отчаянного коротышки с фельпским именем Буонапарте, ни в похождениях графа Монте-Кристо не сказано, как выбираться домой, если занесло в чужой мир! И даже в каноне об этом пока ничего не говорится.
Дорита с ним всегда ласкова и заботлива – но теперь, когда он здоров, эта забота кажется напоминанием о том, что он в этом мире – никто, игрушка для эксцентричной старой девы, на его месте с тем же успехом могла быть левретка или кошка…
Он сам понимает, что всё это глупость – насчет левретки, и глупость обидная для дориты, а значит, глупость двойная. Но все равно, будто увесистая дождевая капля с карниза ни в чем не повинному за шиворот, срывается с языка – ну не может Ворон не каркать и не клеваться!
– Ну, что ж тебе не спится, Росик? – она откладывает книжку. – И гладила тебя, и баюкала… Может, хвостик тебе расчесать? Некоторым помогает…
– Сдается мне, вы забыли приложить меня к груди, милая нянюшка!
Она смотрит – и вправду, как на капризного ребенка. Пожимает плечами. Точно, говорит, забыла! Вот ведь, голова дырявая! И расстегивает ночную рубашку – пуговку за пуговкой, глядя ему в глаза, и распахивает мягкую белую с розовыми крупными цветами байку:
– Ну, иди ко мне, маленький!
И что остается Росио? Или смущенно отвернуться, попросить прощения – и окончательно почувствовать себя идиотом, или… что ж, если дело в том, кто лучше побьет врага его же оружием…
– Иду, нянюшка, возьмите меня на ручки!
Положить голову ей на колени… Обхватить губами сосок, пощекотать его языком, обвести нежный шелковистый кружочек. Дорита вздрагивает и тихо смеется. Обнять, притянуть к себе, потереться щекой о грудь… Гладить, ласкать, изучать ее тело, как разведчик – поле намеченного сражения… А потом, когда она, запустив руки ему в «хвост», потеряет бдительность… Раз! Мгновенное, как прыжок черного льва, движение маршала – и уже дорита лежит у него на коленях: «Ага, попались!» – «Ой, Роська…!»
«Ах, Роська?!» - маршал поднимает ее, осторожно укладывает – и сам ложится сверху, прижимает, не давая подняться, нависает над нею, как скала.
– Ух ты, Роська…
– Тише. Не бойся, чикита… Будет хорошо… Только будет, как хочу я! – Она же хотела этого, значит, получит желаемое, ибо долг кавалера – исполнять желания дамы…
– Рось… Росик… смешной… Ой, ну щекотно же, ну, Роська! – губы и руки Ворона ласкают ее лицо, плечи, грудь, нежно, осторожно, неуловимо быстрыми касаниями, будто легкий летний ветерок…
– Оуй, Рось-к… - дыхание перехватило, она умолкает на полуслове, чувствуя, как тяжелое, гладкое, теплое движется в ней: вперед – назад, как волны в алвасетском гроте во время прилива… сильнее, быстрее, выше вода…
Пока обоих не пронзает молния…
– Роська, Росичка, мой, не брошу, не отдам никому…
– Тише, тише, чикита, ну-ну, все хорошо, спи… Чшш…
Он берет ее на руки, укачивает, прижимает к себе: «Эве ре гуэрдэ, сона эдерьентэ...»
И то, ну не все же одной дорите петь колыбельные!

…Рука дориты – лошадка: средний палец вытянут – шея, остальные – ноги. Лошадка встает на дыбы, бьет копытом, совсем как Моро, и пускается вскачь по маршальской груди – цок-цок, цок-цок… Останавливается и тихонько ерошит черную поросль между сосков, будто выбирая посочнее траву. Герцог наблюдает за ней сквозь полуопущенные ресницы – и вдруг поднимает веки, выстреливая пронзительным взглядом в усевшуюся рядышком женщину.
– Ну, и чем это вы заняты, Анита?
– Перебираю Ворону перышки, – улыбается она, – но руку почему-то убирает.
– Я разве сказал, что мне не нравится?
– Нет. Я – просто… А вдруг…
– Знаете, Анита, вы несколько похожи на моего оруженосца… бывшего. У вас обоих привычка додумывать за других то, чего у них и в мыслях не было, и, что всего печальней, действовать, исходя из этих выдумок…
– Кар-кар-кар! – передразнивает она, старательно строя первомаршальскую мину. Потом не выдерживает, прыскает со смеху – и Рокэ на нее глядя, тоже улыбается. И лошадка возвращается на облюбованную лужайку – но теперь уже не на грудь, а на живот, повыше пупка, и скачет, и топает копытцами, и валяется, как в Эпинэ по макам.
Черная тень закрывает солнце – раз, другой…
Карр!
– Да кар, кар… Гляди, Рось, как твои родичи разлетались!
– Нет, – он приподнимается и смотрит, притеняя ладонью глаза. – Это, скорее, родичи вице-адмирала Вальдеса.
И вправду – чайки, налетевшие с озера, носятся и визгливо орут, как базарные торговки. Потому что их разогнал и перепугал… какой-то хищник, не иначе. Коршун? А то тут водится парочка… Да нет, для коршуна явно крупноват… и темноват…
Карр!
Ладно, Леворукий с ним, пускай летает, авось, воробьев распугает, чтоб вишню не объедали. А мы пока займемся ужином, ибо – пора.
– Рось, ты как насчет курицы с кабачками? Положительно? Вот и ладушки.

Ну вот, почти готово. Сейчас дойдет, еще немного, и потом добавить чуть имбиря с мелкой терочки… Ах да, и укроп! Эк, вороны раскаркались – конгресс у них, что ли…
Схватив нож и мешочек, Анна выскочила было на крыльцо – и замерла на пороге: Алва, которого она оставила мирно прохлаждающимся на старом одеяле возле клубничной плантации, теперь отражал яростные атаки… ворона! Огромный – с расправленными крыльями он показался Анне чуть не с самолет величиной, – такой черный, что аж синий, пернатый с сердитым карканьем наскакивал на Рокэ, хватал его за джинсы и за волосы здоровенным острым клювом – а тот, по сути, даже и не защищался как следует, только рукой прикрывался и вроде как пытался уговорить птицу, чтобы отстала. Тьфу ты, маршал, тоже, хоть бы послал разочек хулигана крылатого! А птичка-то явно не простая… И эту сову, похоже, опять Анне придется разъяснять… Ладно, не в первый раз. Покрывало с кровати, сложить так, чтобы удобней было набрасывать… Сандалии городские надеть, с ремешками, чтобы не слетали, когда будешь за этим каркуновым гоняться… потихоньку, полегоньку подкрасться, подмигнув герцогу: мол, тихо! Улучить момент, когда птица сложит крылья – ну неохота же поломать!
– Ага, попался, кто на базаре кусался!

Ворон, замотанный в покрывало, что твоя столетняя бутыль «Крови», путешествующая из Алвасете в Олларию на телеге, сперва отчаянно вырывался – молча, не тратя силы на карканье, потом притих – как-то подозрительно притих. Не задохся ли? Вон как его утянули! Анна разжала руки, размотала немного покрывало – из складок тут же высунулся черный клюв, и завертелся туда-сюда, воинственно щелкая. Дорита хмыкнула, правой прижала ворона покрепче, а левой, изловчившись, ухватила клюв.
– Лучше выпусти, Анита, – усмехнулся Рокэ. – Этим его не проймешь. Только разозлишь.
– Ты думаешь, Рось?
– Я знаю. У меня, видишь ли, богатый опыт общения с этой славной птичкой.
– В Нохе?
– В Алвасете.
– Так это…? – одними губами прошептала дорита.
– Именно.
– Ну и? – Анна вскинула голову, как тогда, перед Альдотварью. Видно было – робеет, но старается не показать. – Ничего. Видали мы таких… каркучих-пернатых.
Наклонилась к запеленатому ворону и тихо и серьезно сказала:
– Будешь хулиганить – выдеру нафиг из хвоста все перья, свяжу метелочку и буду смазывать блины. Понял, каркуша?
Тот, выпростав наконец из ткани голову, медленно, как в трансе, кивнул.
– Ну, посмотрим. Так… где ты тут… – дорита осторожно распеленала ворона, посадила на колени, гладила черные лоснящиеся слегка помятые и растрепанные крылья – птица даже не пыталась возражать. – Ну вот, хорошая птичичка, умничка… – поцеловала в спинку. – Ух, какой хвостик…
Тут ворон хлопнул крыльями и – отчаянно дернулся в воздух, чуть и в самом деле не оставив у дориты в руке хвостовые перья. Сделал пару кругов над жимолостью и помидорами, потом неуклюже плюхнулся на спинку ветхого кресла, выставленного из домика за полной непригодностью, посидел немного, раскрылетившись и щелкая клювом, и только после этого наконец выдал тихое оторопелое «Ка-рр…».
Потом не то спорхнул, не то съехал на сиденье, выдирая когтями ниточки из расползшейся обивки, уселся чинно, подобрав крылья… расплылся…. окутался черным туманом, стал больше…
И вот уже не птица сидит в кресле – а подтянутый худощавый мужчина лет семидесяти, чисто выбритый, в черном атласном колете, со шпагой на серебряной перевязи. Очень похожий на Рокэ – только седой весь.
– Ну вот, Росик, видишь? Некоторых надо за хвост подергать, чтобы они стали людьми!

Некоторое время они, все трое, молчат – старый герцог рассматривает странную дориту в смешном наряде, будто какой-нибудь сьентифик – редкую раковину или бабочку. Рокэ и Анна настороженно смотрят на Алваро: выжидают, что он станет делать – ведь не просто же так пожаловал! Наконец старик первым нарушает затянувшуюся тишину:
– Рокэ, ты не мог бы представить мне эту очаровательную особу?
– Охотно! – откликается Росио, и озорно подмигивает. – Анита, ну ты, разумеется, уже сама поняла, кого имеешь удовольствие лицезреть!
– Да ясен же пентиум!
Молодая женщина поднимается с одеяла и, взявшись кончиками пальцев за короткую, как у десятилетней девчонки, оранжевую юбочку, делает старшему соберано шутливый реверанс: «Какая честь – сам дор Алваро! Счастлива познакомиться, господин супрем и Первый Маршал в одном флаконе, то есть, бутылке!»
– Сдается мне, ты несколько недопонял, сын мой, – хмурится старый Ворон. – А между тем я, кажется, выразился предельно ясно: представить мне – молодую особу, а не наоборот.
А Росио в ответ только смеется: простите, отец, но, сдается мне, вы подзабыли этикет: даму представляют мужчине только если она молода, а он очень – Рокэ с какой-то особенной, чисто алвовской издёвкой подчеркивает и растягивает последнее слово – о-ч-е-н-ь стар! Впрочем, если ты, папочка, причисляешь себя к древним развалинам, помнящим времена Адриана… что, позволю себе заметить, есть чистая правда…
– В Кэртиане, я погляжу, стали быстрее стариться, – парирует Алва-старший. – Тебе еще нет сорока, Росио, а ты уже в детство впал! Впрочем, ты всегда любил испытывать мое терпение…
– Изволь, папочка, – улыбается Рокэ. – Дорита Анита, хозяйка этого очаровательного маленького поместья. Кстати, если бы не она, твой единственный оставшийся в живых сын давно присоединился бы к тебе в Закате. Я выполз из Лабиринта – и свалился с лихорадкой – Анита выходила меня… И даже спасла от тварей.
– О, вот как? – черные Вороновы глаза теперь оглядывают Анну, будто очерчивают ее контур на предвечернем воздухе. – Я вам чрезвычайно признателен, дорита… Но все равно, хватать супрема Талига за нос… то есть за клюв…!
Тут старый герцог спохватывается, что его слова могут счесть недостаточно галантными, и снова оборачивается к сыну:
– А ты, Росио! Ты ведь смотрел на это… хм… безобразие – и молчал! И выглядел весьма довольным!
– Ну еще бы! – скалится Рокэ. – Дорита исполнила мою голубую детскую мечту!
Старый герцог поднимается, и дорита видит, как точеный нос начинает вытягиваться в клюв, а плащ, раздутый ветерком, взметывается, будто крылья… Ох, что сейчас будет…
– Так! – маленькая хрупкая женщина решительно вклинивается между Воронами, как храбрый воробушек. – Господа, а давайте-ка я сейчас по-быстрому принесу Рокэ шпагу, а то что же он безоружный-то, вы тут шустренько так, минут пять, подеретесь – а потом пойдем кушать – рагу уже, похоже, давно дошло!
И тогда наконец смеются все трое.

Tags: кэртианство, писанина
Subscribe

  • сорокопоползень

  • Новая набережная

    На день города открыли, еще не все доделали, но кое-что уже есть. Покойтесь с миром, потраченные деньги: Остатки старой набережной: Качели -…

  • Осень пришла...

    Не успела прийти - а уже так замаяла холодрыгой и дождиком! Обещают, правда, потепление - но очень ненадолго. Хорошо хоть успела позагорать 22-го на…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments