anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

Category:

а вот это я еще, похоже, не кидала...

…Зависнув в прохладном ночном воздухе аккурат над самой колокольней, призрачный всадник в белой, без креста, котте озирал распростертый под ним спящий Дом. Ночь выдалась темная. Луна была уже сильно на ущербе – висела на небе, правее всадника, будто медное блюдо, у которого лентяй-слуга лишь один край начистил. Но рыцарь в котте наизнанку ясно видел все, что было внизу, намного яснее, чем если бы не был он полупрозрачным и чуть колышущимся и не висел над колоколенным шпицем, вместе со своим конем, как из грозовой тучи вырезанным. Каждый булыжник различал он, лишь давал себе труд вглядеться, каждый листок на дереве, каждую соломинку в ласточкином гнезде под крышей… Всаднику подумалось, что если глядеть снизу, то на фоне черного неба, должно быть, ясно обозначается его силуэт. Впрочем, все равно, отмахнулся он, да и кому из живых сейчас взбредет в голову пялиться в небо? У них и поважнее дела есть, у живых...
Тихо. Все приорство застыло в сонной недвижности, как муха в меду. Ан нет, не всё: вон, в окно кельи вылезает молодой рыцарь, явно собравшийся к податливой девице в гости – а седоусый сержант-привратник уже и калитку приоткрыть изготовился…
А вот Венсан, приорский оруженосец, идет из провиантской к покоям своего грозного сеньера, медленно идет, осторожно, будто двор яйцами сырыми вымощен, одной рукой высоко поднял фонарь, а другой крепко – вот-вот раздавит! – прижимает к себе кругленький, ладненький, тяжеленький кувшинчик - упаси Господи споткнуться и ношу драгоценную о камень расколотить! Призрак слышит с головокружительной своей высоты, как плещется в кувшине вино, и хоть не видит, но знает, что это красное гайякское, какое Лаир больше всего любит. Он живо представляет, как кувшин оттягивает Венсану руку и холодит бок сквозь котту и камизу. А старый Жерар, поставив свой фонарь рядом на приступку, возится с замком, ворчит, что подняли его, старика, с постели – но призрак-то видит, как злорадно Жерар усмехается в усы. Пристрастился, ох, пристрастился мессир Лаир к кувшинчику… Дошел Венсан, слава Господу, не уронил… Скрылся за дверью.
А вот двое безусых братьев пригнувшись, чуть не ползком, поминутно делая друг другу страшные рожи и прижимая пальцы к губам, крадутся… Куда? Прямиком под окно Лаировой спальни! Встали с двух сторон, так, чтобы в щелки ставней их было не углядеть, и явно готовятся затянуть «Лишь аббат да приор двое…». «Да вы ж мои славные! - улыбнулся всадник. – Так его!».
Давно не было в приорстве ни одного мало-мальски стоящего молодого брата, которого Лаир бы не подверг хоть раз жестокому наказанию – за Pater noster, недостаточно прочувствованный, за то, что в церковь вошел последним или вышел первым, и по другим, столь же стоящим внимания поводам, а по сути – за то, что отстранился, не захотел Лаировой дружбы, и покровительства, и руки Лаировой у себя на плече.
И не нашлось бы среди наказанных такого, который бы хоть раз не принял участия в травле – другого названия тому, что мессиры братья вот уже второй месяц подряд вытворяли над Лаиром, нельзя было дать. Травля стала чем-то вроде обряда, отказаться значило признать себя трусом – таким же, как приор и его любимцы. Травля служила некой заменой тому, для чего рождены и воспитаны были эти рыцари, и чего они в стенах приорства были лишены – охоте, турниру, войне. Травля в глазах братьев была отмщением за учиненные над ними несправедливости – и значит, была оправданна и даже необходима. Травля была не просто нарушением Устава, она находилась так далеко за гранью орденских правил, что для нее даже и статьи подходящей с наказаньем в уставе не отыскалось бы – и посему ее можно было счесть выдающимся деянием. Травля была занятием опасным, можно сказать, смертельно опасным – а значит, самым что ни есть рыцарским. И потому сеньеры братья предавались этой забаве со всем нерастраченным пылом.
Однако ни разу еще мессир приор не застиг на месте преступления никого из них – да, по всей видимости, и не жаждал этого. Боялся. Боялся, что наказаниями только разозлит братию еще более и тем самым лишь подольет масла в огонь. Боялся недоуменных и сочувственных взглядов, перешептываний за спиной. Боялся показать себя тем, кем он и был - трусом, способным устрашиться – и чего? Песенки, старой забавной песенки, только и всего-то! А, главное, боялся, распахнув ставни, встретиться лицом к лицу с тем, от кого бежал каждую ночь в пьяное беспамятство. Вот и сейчас, думал призрак, глядя на закрытые ставни, из-за которых пробивался слабыми лучиками свет, вот и сейчас Лаир, должно быть, наливает в чеканный кубок вино, и пьет, жадно, торопливо, шумно, как пьют простолюдины.
- Лишь аббат да приор двое… - Лаир теперь уже не вздрагивал, услышав за ставнями пение, попривык. Да и выпил уже половину ежевечерней порции, и в голове сладко зашумело.
-… пьют винцо, и недурное… - да пусть их, все равно. Сейчас он вольет в себя остальное, без жажды, без радости, как наливают в бурдюки воду, собираясь в поездку к святым местам. К святым местам. В темную тихую страну, где нет ни чувств, ни мыслей, ни воспоминаний. Он налил еще кубок, выпил залпом.
- Славься, сок вина блаженный… - пойте, братие… А ведь прав был отец Эдмон: как только стали приору со всем почтением доставлять каждый вечер из провиантской кувшин гайякского, так и перестала вылезать из стены призрачная рука и тыкать ему в нос фигурою из трех пальцев. Лаир прямо из кувшинчика допил остатки.
- Языку и чреву благо… - и ведь не надоест же им, окаянным! Вконец обнаглели, раньше после первых двух строчек убегали. Немного погодя их, правда, сменяли другие…
- Мних давно забыл о млеке…
- Все на свете человеки хлещут присно и вовеки с ликованьем велиим! – подхватил вдруг откуда-то сверху голос – тот самый голос! Да что же это такое, мессиры! Вроде и кувшин не так уж мал, и вино крепкое!
- Внидем к бочке нашей во имя Бахуса, иже сотворил и кружку, и кружало... – Лаир поднял голову – призрак был прямо перед ним, нос к носу, чуть не по пояс сквозь запертые ставни просунувшись. Де Нарсе отшатнулся. Видение так и покатилось со смеху. Приор стоял, как одеревенелый, все еще сжимая в руке кувшин, и смотрел на призрака, не понимая, да и не желая разбирать, наяву это или видится.
- Анри, ты…
Белый Дьявол, оскалясь во все зубы, схватил де Нарсе за подбородок, приподнял ему голову и приблизил свое лицо к Лаирову – вот-вот укусит! Но не укусил, однако же – а чмокнул в кончик носа, смачно и звонко: ах ты, сказал, красавчик мой!
И – пропал. Только далеко-далеко в вышине за лунные рога зацепился хохот.
И двое молодых братьев под Лаировым окном, не в силах шевельнуться, смотрели, как призрак подзывает свистом коня, взлетает в седло и, взмыв в одно мгновение выше колокольни, закладывает прощальный круг над приорством…
Призрак же, усмехаясь, думал, что Лаир, оказывается, еще больший дурак, чем он полагал, раз имел глупость восстановить против себя ризничего, казначея и командора палат, да еще и отца капеллана зацепить в придачу, что ему, Анри, уже нет нужды торчать в Тулузе – дальше братья с Лаиром и сами справятся, и что назавтра вечером приор уж точно прикажет доставить ему не один кувшинчик, а два.
…Призрак летел над спящей землей, над стенами Тулузы, серыми в ночи – но он-то знал, что они розовые! – и далее над лесами, где листья - он знал! – уже начали желтеть, над виноградниками – где налились гроздья – ему самому хотелось прохладного терпкого молодого вина, ставшего из полузапретного удовольствия невозможным, точнее, возможным, вот только потерявшим всю свою прелесть, выцветшим, как тряпка на солнце и ветру, - над притихшими городами и замками – часовые на башнях, заметив его, крестились и протирали глаза… Путь призрака лежал на север – к Руану.
Tags: тамплики
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments