anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

Category:

И изъясняемся с трудом на языке своем родном...

Как наше слово отзовется?

В чем состоит главное отличие человека от животного?
В том, что человек - существо разумное. То есть – способное мыслить. Мыслим же мы – словами. Умение думать проявляется в умении говорить.
Так как же мы говорим?
Как ни грустно это признавать, но очень часто даже люди, чья речь в силу самой их профессии должна быть образцово правильной – учителя, дикторы, журналисты, телеведущие, – подобно пушкинской Татьяне, «изъясняются с трудом на языке своем родном». 
Замечали ли вы, что мы сплошь и рядом собираем нашу устную, и особенно письменную, речь из готовых «кирпичиков»-штампов? И часто даже не представляем себе, что можно – и нужно! – обойтись без них! «Большое количество», «подрастающее поколение», «оказывать помощь», «ускоренными темпами»… Эти дежурные обороты можно увидеть в любой газетной статье. А вспомните-ка, сколько раз вам в новогодней стенгазете или поздравительной открытке желали навязшего в зубах «счастья в личной жизни»?
Один из самых образованных и культурных людей прошлого века, Корней Чуковский, дал этой болезни языка удивительно меткое название: канцелярит.
Если говорящий глаголу предпочитает причастие, деепричастие, существительное (особенно отглагольное!), активному обороту – пассивный, короткому слову – длинное, а русскому – иностранное;
если он из родительных падежей и придаточных предложений сооружает конструкции до того замысловатые, что невозможно разобрать, о чем же он говорит;
если любая речь на любую тему собирается из одних и тех же стертых клише – налицо симптомы канцелярита.
Как вам, ну, хотя бы, такой перл, найденный в интернете (речь идет о социальной работе с трудными подростками)? «...Мобилизовать все возможности ребенка для достижения его оптимального функционирования»! Означает это, насколько понимаю, попросту «помочь ребенку исправиться». Три слова. Все остальное – словесный хлам, наполнитель. Основное назначение его – прикрыть, как фиговым листком, равнодушие говорящего к тому, о чем он говорит.  
Но равнодушие все равно даст о себе знать – случайной оговоркой. К примеру, такой: «Все проекты восстановления и капремонта зданий и сооружений должны обеспечить менее затратное, безопасное и комфортное проживание граждан» (правильно, зачем им безопасность и комфорт? Не графья, чай!). Или такой: «Национальный проект развития АПК призван решить и едва ли не самый важный вопрос - доступа к кредитным ресурсам личных, подсобных хозяйств и фермеров» (правильно, это ж безобразие: у фермеров, понимаете ли, кредитные ресурсы, - а чиновники к ним доступа не имеют!). А то и «США - мировой лидер по потреблению кокаина, несмотря на все принятые меры, Евросоюз остается на втором месте» (это кто там Евросоюз назад тянет?).
Но главное: канцелярит высушивает, обескровливает, обесцвечивает язык – а значит, и мышление. Для канцелярита все мы на одно лицо. Это язык людей-винтиков – безымянных, безликих, не отвечающих ни за что и не имеющих своего мнения. В канцелярите не существует оттенков и полутонов – он их не приемлет. В царстве канцелярита невозможны ни дождик, ни ливень, ни морось – только «осадки», там не носят ни шляп, ни кепок, ни фуражек – только «головные уборы», там не растут ни березы, ни ели, ни сирень – одни «зеленые насаждения»; не выживают ни котята, ни собаки, ни морские свинки – только «домашние животные»…
Больной канцеляритом мыслит не живыми яркими образами – а штампами, в смысл которых он не вдумывается. Как там у Саши Черного? «Сто слов, навитых в черепе на ролик, замусленную всеми ерунду, она, как четки набожный католик, перебирает вечно на ходу», - а «четки» эти собираются из первых попавшихся «бусин» - лишь бы «подходящих по размеру». И получаются перлы, вроде: «страхование гражданской ответственности за качество изготовителей и продавцов товара», «акт о пожаре органов пожарного надзора», «Потребителей никто не защищал и инструкции к ним шли без перевода...», «строго запрещена перевозка грузов на самолетах содержащих ртуть»…
Современный штамм этого вируса – если можно так выразиться, американит: все эти «позитивное мышление» (почему, хотя бы, не «жизнеутверждающее»?), «персональная эффективность» (почему не «отдача»?),  «визуальный имидж» (почему не сказать попросту «внешний вид»?).
Отчасти в этом виноваты иностранные «учебники успеха», неумело переведенные и не до конца осмысленные. Когда, к примеру, автор и переводчик предлагают сотруднице во избежание харассмента, то бишь, говоря по-русски, приставания, сказать шефу: «Вы стоите слишком близко, я чувствую дискомфорт!» - это звучит для русского уха ничуть не менее смешно и нелепо, чем реплика чеховской героини: «Возле вас я задыхаюсь, дайте мне атмосферы!».
Языковую ситуацию в перестроечной и постперестроечной России  можно, в некотором роде, сравнить с той, что складывалась после крещения Руси или в эпоху Петра Великого: в жизнь хлынули новые, неведомые до того реалии, а в язык - новые, чужеземные слова, обозначавшие их. И это был вполне естественный процесс, в результате которого язык, в конечном итоге, обогатился.
Но одно дело, когда русскому слову предпочитают английское, потому что оно короче, благозвучнее, или точнее выражает смысл понятия, либо потому что русское (привычное, давно обрусевшее) слово вызывает в нашей памяти несколько другой образ (принтер легче выговорить, чем печатающее устройство; киллер - не всякий убийца, а именно профессиональный, наемный; байкер, несущийся на «Харлее», не похож на мотоциклиста, тарахтящего по проселку на «Иж-Юпитере», а рекламный слоган – не то же, что политический лозунг или девиз пионерского отряда).
И совсем другое – когда американизмы вставляют в русскую речь безо всякой нужды, просто потому, что хочется щегольнуть, показать свою успешность, принадлежность к определенной касте. Что ж, это можно если не принять, то понять.
И все-таки давайте не будем забывать, что секьюрити как был, так и остался охранником, провайдер – поставщиком, сэйл – это распродажа, тинэйджер – обыкновенный подросток,  лифтинг – попросту подтяжка, а пилинг – чистка лица. И чтобы в офисе был порядок, не надо переименовывать уборщицу в клинера – гораздо действеннее будет выдать ей новое ведро, тряпку и порошок! А, главное, клиенту – нормальному, разумному, здравомыслящему – будет гораздо приятнее, если с ним заговорит – по-русски заговорит! - живой человек (будь он хоть трижды менеджер по продажам) - а не биоробот, в память которого записаны «речевые модули»!
Другая беда (а, по сути, другая сторона той же медали) – это так называемый «оживляж»: и хотел бы пишущий выразиться попроще, попонятнее, да забыл, как это делается. В итоге имеем нечто вроде: «После внесения аванса вы можете пользовать свою машину и в хвост и в гриву, не стесняясь».
Любовь к красивым, звучным, «умным» словам – отдельная тема. Особенно интересно бывает читать вывески и рекламные объявления. Занимается контора грузоперевозками – и называется «Каприз». Это что же, когда хотим – возим, когда не хотим – не возим, и куда не хотим – тоже не возим? Или меховой магазин «Дионис»: какое отношение греческий бог вина имеет к воротникам и шубам? Или была на улице Цвиллинга фирма под жизнерадостным названием «Остов» - тот самый, похоже, из «Онегина», чопорный и гордый…
А как вам нравится, к примеру, такой пассаж: «КНАУФ-лист дает возможность реализовывать проекты потолков оригинальной формы, преодолевающих силу тяготения материалов» - это что же, потолок заставляет материалы летать вопреки гравитации? «Отдельно взятые экспонаты биотуалетов устанавливают и у нас в городе» - с каких пор в биотуалетах появились экспонаты? Что значит «Этот сок хорош в качестве регулярной дозы защитника здоровья»? Захотите вы попробовать такой непонятный сок?
Еще Лев Толстой сказал: «Если бы я был царь, я бы издал закон, что писатель, который употребит слово, значения которого он не может объяснить, лишается права писать и получает 100 ударов розог».
А моя бы воля – пороли бы нещадно любого из пишущей братии, кто, прежде чем вывести на бумаге слово, не представляет совершенно точно, что это слово означает и что за образ вызовет это слово перед мысленным взором читателя и слушателя.
Потому что очень обидно бывает читать в хорошей книге известного отечественного автора, что у персонажа на бурке «сверкающая короста орденов». Что хотите со мной делайте – но короста сверкать не может. Сверкает чешуя, кольчуга, корка (наста или соли) – но не короста! И (это уже у другого автора, не менее известного) лицо не может быть увенчано усиками – только украшено. Увенчивают – голову. Венком, короной, рогами, в конце концов. Или человека целиком – крестоносец у Георгия Иванова умирает, «увенчанный славой». И, увидев в научно-популярной палеонтологической статье подзаголовок «Хищница-хохлушка», читатель представляет себе вовсе не доисторическую хищную птицу, прабабушку современной курицы, - а какую-нибудь гоголевскую Хиврю или Солоху, которая гоняется с метлой за несчастным Солопием Черевиком.
А ведь избежать этого, в сущности, так просто. Всего-навсего немного подумать, вспомнить, поискать подходящее слово, оборот, цитату, как художник ищет подходящую краску, - а не хватать первое, что на ум придет (потому что первым приходит на ум, опять же, штамп!).
И тогда станет ясно, что ископаемая пракурица – это не хохлушка, а – хохлатка. И что выставка собак – это не «Суд над собаками» (как озаглавили одну газетную заметку): на ней ведь медали дают четвероногим, а не к заключению в будках приговаривают! И что на шабаш могут съехаться колдуны и ведьмы у Гёте или Булгакова – но никак не гимнасты! И что только самоубийца пойдет кататься на коньках, когда «Лед тронулся»,– а значит, не стоит давать такое название заметке о том, как растет популярность фигурного катания!
В общем, давайте хоть иногда думать, что и как мы говорим! И как отзовется наше слово! Ведь как мы говорим – так мы и думаем. А как мы думаем – так мы, в конечном итоге, и живем.

Tags: статейки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 10 comments