anna68 (anna68) wrote,
anna68
anna68

Category:

по просьбам трудящихся:) - Лаир нарвался, приор попался!:)

По молодости лет Венсан не всегда помнил о разумной осторожности, коя велит о некоторых вещах говорить исключительно шепотом. Посему ночными похождениями оруженосца весьма заинтересовался случившийся на кухне командор палат, брат Жерар. Пришлось и ему, по второму кругу, всё рассказывать. Почтенный брат историю выслушал, в усы рыжие с проседью посмеялся, а потом тихонько Венсану на ухо напел: «Лишь аббат да приор двое пьют винцо и недурное, но с прискорбием помои грустно тянет братия. Славься сок вина блаженный, порожденный гроздью пенной…»
- Не эта ли песенка?
- Эта и есть, мессир Жерар!
- Та-ак. Понятно, - осклабился старый вояка.
- Что – понятно, мессир Жерар?
- Много будешь знать – скоро состаришься. Дали тебе масла – и ступай!
Оруженосец схватил со стола глиняную бутылочку с маслом и исчез, будто его отродясь на кухне не бывало. Но перед тем, как дверь за собой закрыть, улыбнулся и подмигнул мессиру Жерару. Тот ему кулаком погрозил – но не всерьез, так, для порядка.
Потом на кухонное крыльцо вышел, проходившего мимо молодого сержанта поймал и велел передать брату казначею, что командор палат просит пожаловать – «да живо, шевели ногами!». До сокровищницы было два шага – но пройти эти два шага самому значило для старого рыцаря уронить свое достоинство.
Поглядев вестнику вслед и убедившись, что тот и вправду шевелит ногами с должной скоростью, мессир Жерар отправился к себе в провиантскую. Там, разумеется, даже в самый жаркий июньский полдень было темно, холодно, пахло соленой рыбой, острым выдержанным сыром, забытой в дальнем углу и изрядно подгнившей репкой, и вообще атмосфера не располагала к задушевным дружеским посиделкам. Но где же всего разумнее и безопаснее было толковать о причудах Лаира де Нарсе, как не в таком вот холодном, темном и воньком месте, куда оный Лаир спускается разве что по великим праздникам (правда, уж если спускается, то все вверх дном переворачивает, и уже за это мессира приора надо бы, ох, надо бы проучить по всей строгости – думал почтенный брат…).
Да к тому же и много было в сем месте злачном и покойном укромных уголков, полочек, ящичков, закуточков, где так славно устраивались до поры до времени заботливо обернутые чистой тряпочкой куски копченого окорока, четвертушки сыра и кувшинчики доброго винца, которые по всем записям в хозяйственных книгах были беднякам окрестным пожертвованы во славу Божью. Беднякам? А не мы ли, прекрасные сеньеры, суть бедные рыцари Храма Соломонова?
Спустился мессир Жерар в свое темное царство, оставив открытой дверь, дабы не навернуться в темноте с выщербленных ступеней, зажег плошку с фитилем, пошарил по паре-тройке заветных закоулков, выставил на бочку с оливковым маслом пузатенький кувшинчик, в коем заманчиво поплескивалось доброе гайякское винцо, к нему выложил полкаравая хлеба, увесистый кусок окорока, да щербатые глиняные кружки, прикрыл все чистою льняною тряпицею на всякий случай, и стал ждать, удобно усевшись на бочонке с мукой. Ну, где там запропал старина Робер? Неужто тоже мессиру приору подвернулся под руку?
Наконец снаружи послышались медленные тяжелые шаги, мерное постукивание палки – и славный Робер д’Эпиналь, брат казначей, встал в дверном проеме, своей мощной фигурою совершенно заслонив свет:
- Ну, прекрасный брат, чем могу служить? – хитро улыбаясь, пробасил толстяк-лотарингец.
- Mea culpa, дважды прекрасный брат, - старательно делая постную рожу, поднялся ему навстречу Жерар. – Перебирал я тут все, что вверено моему попечению, да и нашел вот этот кувшинчик, ни в какой книге не записанный. Прошу, брат, совета вашего и наставления: что с сосудом сим делать?
- Ну, дорогой брат… - казначей, подыгрывая старому другу, изобразил на лице глубокое раздумье. – А, да опорожнить его во славу и хвалу Господню, и дело с концом!
- Воистину так! – раздался гнусавый хриплый голос, и из-за спины Робера выглянул его земляк и неразлучный приятель, Ги д’Аменкур, ризничий. Был брат Ги тощ и долговяз, красотой и в юности не блистал, а уж когда в одной стычке под Берофой угодил ему сарацин клятый саифом по носу – насилу лекари нос обратно присобачили, вкривь да вкось, уж как сумели, и на том спасибо! – так и вовсе стал красавец такой, что отворотясь не налюбуешься. Зато уж если попадал в длинные жилистые руки мессира Ги, к примеру, меч или, скажем, копье – все, трепещите, неверные! – Именно во славу Божию, дорогой брат, а как же иначе? Не Лаиру же о сей мелочи на капитуле докладывать, не к ночи он будь помянут!
- Лаир – или капитул? – подмигнув, уточнил Жерар.
- Да оба вместе, чтоб им… - проворчал Ги, спускаясь вслед за Робером в провиантскую и усаживаясь за импровизированный стол, на перевернутый пустой бочонок.
-Да, кстати, братие: о мессире приоре… - подхватил командор палат, весьма довольный, что теперь не придется начинать неспешную беседу о кашле и ноющих суставах – уж верно, к дождю! – о капризах погоды и их влиянии на вкус доброго лангедокского, чтобы потом, сравнив кислое, толком не выстоявшееся вино и нынешнюю молодежь, перейти к тому, что нынче ночью выкинул один из этих, приорских смазливцев. Сразу как по маслу нужный разговор покатил.
Это что же, братие, должно было приключиться в Лаировых покоях, чтобы мессир Бернар как полоумный кинулся прятаться на конюшню, да еще и оруженосца со своей нянюшкой перепутал! Бернар де Мо, конечно, трус преизрядный – но чтобы так… Слыханное ли дело! Это что же мессир Лаир… А ведь Лаир накануне вечером и сам был перепуган до смерти! Потому и повечерие тянул, и мальчишек с собой позвал молиться! Спать ложиться боялся – вообразите, мессиры! Чуть исподни со страху не намочил! Да если и намочил – уж верно, ему не привыкать, храбрецу! Верно, в Утремере всех прачек в доме работой обеспечивал! Как сарацина со стены увидит – так все облачение в стирку!
На капитулах, когда Лаир, выпрямляясь во весь рост – и все равно ведь был только по плечо Роберу и Ги! – с надменным видом изрекал что-нибудь вроде «А вот помню, когда я был в Палестине…», все трое бывалых вояк только перемигивались украдкой этак понимающе да усмехались в усы. Но тут, в провиантской, за прикрытыми дверями, их было только трое и все были люди свои, надежные. И потому, когда Ги отпустил шуточку насчет приорских исподних, вся троица так и покатилась со смеху. Однако Жерар, сам чуть не лопаясь от хохота, шикнул на товарищей, указав на дверь.
В нее и впрямь кто-то заглядывал. Но – в черной котте, значит, не Лаир – и то ладно!
- Входите, дорогой брат, что же на пороге стоять! – окликнул командор палат.
Тяжелая, потемневшая от времени, крепко из толстых досок сколоченная дверь с грубо вырубленным глазком, скрипя, повернулась на внушительных петлях – ох, смазать бы надобно! – и в провиантскую вошел капеллан.
Отцу Эдмону давно перевалило за шесть десятков, стал он с годами грузен, тяжел на подъем и более всего на свете любил теперь, чтобы шло все как полагается, тихо-мирно, и очень бывал недоволен, когда сваливалась на него какая-нибудь неожиданность, – ну, по воле Божией – это бы еще ладно, ничего не поделать, но вот когда по людскому неразумению!.. О, тут епитимья виновнику была неизбежна, как Ite, missa est. Если только виновным в нарушении спокойствия и благолепия не оказывался тот, с кем связываться было все равно, что плевать против ветра. Именно так и произошло накануне вечером, и in petto достойный клирик, чей голос до сих пор отказывался служить ему как подобает, без устали осыпал мессира приора проклятиями: да чтоб ему провалиться, этому фарисею-благочестивцу, гробу повапленному, чтоб ему печенью маяться, пока не протрубит архангел, чтоб ему навек разучиться отличать на вкус доброе вино от кислятины!
Сам-то Эдмон толк в добром винце очень хорошо понимал, и мысль о том, что сорванное горло неплохо бы промочить, подняла святого отца из резного дубового кресла, пожертвованного приорству в стародавние времена давно почившим донатором, и привела из уютной прохладной келии во владения славного брата Жерара.
- Tres faciunt capitulum! – провозгласил капеллан, спустившись по лестнице, отдышавшись и степенно поклонившись достойным братьям.
- Да какой там капитул, святой отец! Так, забежали на минутку поговорить… - принялся оправдываться казначей – тоже более для порядка. Ибо были они, все четверо, люди пожившие, опытные и понимавшие, что когда все до мелочей точно по уставу – то и жить нельзя: все равно, что живому стоять в церкви вместо мраморного распятия.
Долговязый Ги уступил капеллану место возле бочки, на которой разложено было скромное угощение, Жерар всклянь набулькал в самую объемистую кружку вина, отрезал хлеба и мяса, сказав при этом, что угостить духовного пастыря есть в любом случае дело богоугодное.
- Воистину, брат! – улыбаясь, подхватил толстяк Робер. – Ибо как же святому отцу учить добру свою паству, если он через слово хрипит и кашляет? Непременно надо горло промочить пастырю, in nomine Patris et Filii et Spiritus sancti!
Достойный старец меж тем, плотно и основательно усевшись на бочонок, медленно, со смаком, осушил до последней капельки кружку, закусывая, как подобает – ох, доброе винцо! И хлеб пекарям удался, и ветчина тает во рту!
Повеселел отец Эдмон. Спасибо, говорит, братие, выручили, вот теперь хоть бы и обедню служить, во имя Господне! А то ведь после этакого повечерия просто никак невозможно! И что, говорит, на мессира Лаира вчера такое нашло?
Да, верно, то же самое, что и на Бернара де Мо – слыхали, святой отец, какая ночью была история? В лицах изобразили капеллану, как влетел этот приорский херувимчик в конюшню, перепугал Дора и приставал к оруженосцу.
- А может, наоборот? – ехидно вставил Ги, - к Дору приставал, а Венсана перепугал? – сам же первый своей шуточке и расхохотался, и остальные дружно прыснули, сию картину представив: ох, брат Ги, ну вы и скажете!
Отец Эдмон, насилу отсмеявшись, в долгу не остался: поведал, как утром кое-как выволок из исповедальни красавчика д’Эрнесе, который сидел там, в занавеску умотавшись, аки сарацинка в покрывало, весь дрожал, нипочем сперва не хотел вылезать и все твердил, прости нас Господи, про какого-то дьявола.
-Про Белого Дьявола! – осклабился Жерар. – Тсс! Только – никому, сеньеры братья!..
Хоть и приказал Лаир молчать, да и без того все понимали, что о таких делах лучше язык держать за зубами, а все равно – человек слаб, и потому где слово, где полслова о случившемся в Агде мышкой летучей из уст в уста перепархивало. И на кухню и в провиантскую слетались сии мышки гораздо охотнее, нежели в исповедальню.
- …Так вот, братие: сдается мне, что раз брат Анри такое над собой сотворил, так и душа его не упокоилась, неотпетая!
- Так ведь, ежели по чести и по сути дела, Жерар, так Анри не сам это и сотворил! – покачал головой Робер. – Лаир его к этому вынудил!
- Так и есть! – подхватил Ги. – А душа неупокоенная теперь и мстит!
- По всему выходит, что так, - кивнул Жерар. – Если мальчишка не приврал, кто-то ночью шатался возле конюшни и пел «Лишь аббат да приор двое…»…
- А от брата Анри другой песни никогда никто не слыхал, - улыбнулся ризничий воспоминанию. – Не явился ли к нашему приору гость в саване? Да не к ночи будет помянут! А, отец Эдмон? Как по-вашему?
- Да что вы, господь с вами, мессиры братья! – замахал руками капеллан. – Какие еще гости, тьфу, вот уж воистину: не к ночи они будь помянуты! Попросту совесть у мессира приора нечиста, если и впрямь все было так, как мессир Жерар рассказывает. Вот и видится ему чертовщина всякая, помилуй нас Господи, - тут пастырь душ тамплиерских чинно осенил себя крестом. – Исповедаться бы да покаяться мессиру приору…
- Исповедаться – это, конечно, хорошо бы, - усмехнулся Жерар. – А вдобавок к исповеди и покаянию – кувшин доброго вина на ночь, да покрепче, чтобы в голову ударило. Чтобы спать всю ночь, как сом под корягой, и никаких снов не видать!
- Да уж это легче всего, – проворчал капеллан.
- Да просто бывает, - пояснил старый воин, - что надо себя оглушить. Вроде маковой настойки для раненых, кто мучается нестерпимо. Помню, когда я только что в Утремэ приехал, чуть ли не в первой же стычке мой друг погиб. Так тоже снился мне каждую ночь, звал, говорил: что же ты, Жерар, меня одного бросил… И меня вот так же один старый рыцарь надоумил: напейся, говорит, вдрызг, до бесчувствия, перед тем, как прозвонят ко сну. Только этим и спасался. А потом отошло…
- Ну… протянул отец Эдмон. – Я понимаю, дорогой брат. Вам было тяжело. Да, притом, вы тогда, наверное, были молоды… А мессир Лаир… Ох, уж этот мессир Лаир…
- Да уж, - сочувственно произнес казначей. – Право, уж лучше бы вам, святой отец, каждый день отпускать ему грех пьянства, чем служить этакие повечерия…
-Воистину, дорогой брат! – охотно согласился Эдмон, хватанув добрый глоток из кружки. – Да, кстати, а ведь дело-то наверняка к обедне идет! Мессир Жерар, а не дадите ли мне чуточку оливкового масла, смазать горло? Я хоть его и промочил на славу, а все равно дерет!
Разумеется, нашлась тут же склянка, нацедили масла, под это дело налили святому отцу еще кружечку, и славный старик, пыхтя и отдуваясь, покарабкался по ступенькам.
И по тому, как напряженно и нетерпеливо следил за ним Жерар, остальные поняли, что главное-то блюдо им только готовятся подать, - и тоже подобрались, подались вперед, сощурились, будто коты перед мышиной норой, и усы встопорщили, предвкушая дразнящий аромат жареного.
Наконец за капелланом закрылась дверь.
- Ну, так вот что я думаю, сеньеры мои… - начал Жерар, тихо и со значением. – Если мессир Лаир…
Далее – шепотом, поминутно оглядываясь на дверь:
- Славная песенка…
- Серенаду Лаиру… - тут все трое дружно прыснули со смеху, зажимая руками рты.
- А что, если и в самом деле…
- Какая разница, братие, главное, чтобы Лаир…
- А вдруг…
-Говорю же, мы в любом случае в стороне…
- Помоложе нас есть…
- Кто посмышленей – и кто зуб на приора имеет…
-Так это одно и то же, мессир Ги!
- А если еще капеллан ему посоветует, насчет кувшинчика…
- Пускай хлещет – может, лезть перестанет туда, где ничего не смыслит!
- Точно! Третьего дня у меня все книги переворошил – где-то у него якобы на три денье не сходилось!
- И то пряностей ему много, то вино разбавляй, то порции урежь… Этак и ноги протянуть недолго, мессиры!
- Истинно! Пусть смотрит в кувшинчик – а за остальным мы и сами присмотрим, сеньеры мои!
-Приглядим! Все будет, как при мессире Реми…
- Аминь! – все разом обернулись – но в провиантской никого, кроме них, не было, и никто не заглядывал в дверь. Только в дальнем углу вроде как промелькнуло что-то белое…

Месяц спустя бледный, осунувшийся, с полубезумными глазами Лаир после повечерия призвал к себе командора палат и, глядя куда-то в сторону, неверным голосом потребовал кувшин вина – да самого лучшего: проверить, видите ли, ему вздумалось, достаточно ли хорошее вино для святого причастия употребляется! Вино Жерар самолично принес, на стол приору поставил.
- Благодарю, прекрасный брат Жерар. Ступайте спать.
-Во имя Божье, мессир.
Ни взглядом, ни жестом Жерар не выдал своей радости, а Лаир – своего нетерпения.
Дождавшись, когда шаги старого рыцаря в коридоре затихнут, де Нарсе на цыпочках подкрался к двери. Потянул на себя ручку. Осторожно, по полмизинца подвигая, закрыл засов. Оглянулся еще раз проверить, закрыты ли окна и ставни – теперь уже ни за что на свете не лег бы с открытыми окнами спать, хоть и убедился, что не преграда эти стекла и дощечки для Белого Дьявола. Опустившись на колени перед мадонной, честно, как всегда, как привык, отчитал все молитвы, по уставу положенные. Но взгляд и мысль его при этом то и дело обращались к стоявшему на столе возле кровати кувшину. Матерь Божия, хоть бы помогло! Умный старик – отец Эдмон. И ведь правда, как раньше не догадался Лаир! Напиться вдрызг – и пусть там, за окном, хоть на все приорство раздается эта чертова песня!
- Языку и чреву благо, где твоя излита влага… - ну вот, опять!… Стихло. И ведь не бежать же во двор, не выяснять, кто пел! Кто виноват, тот десять раз успеет скрыться с места преступления, а не успеет – так состроит физиономию невинней, чем у младенца: ничего не слышал, мессир Лаир, почудилось вам, мессир Лаир! Черт его разберет, может, и впрямь чудится.
- Сколь во рту ты мне приятен, сколь горяч и ароматен, Хоть глагол мой стал невнятен, сладким скован зелием...
У Лаира тоже не далее как вчера ночью, когда лежал он, уставясь в потолок и тщетно сон к себе призывая, не то что глагол сделался невнятен – а язык чуть не отнялся, как протянулась из стены голубовато-прозрачная рука и по плечу его погладила, тяжелая, будто у статуи, и холодная, как у мертвеца. Погладила, похлопала вроде как ласково – а потом взяла да и фигуру известную на самый что ни есть простонародный манер тремя пальцами изобразила и под носом у приора оною повертела! Приор кое-как дрожащею десницей сотворил крестное знамение – а рука его по лбу щелкнула, да пребольно! И исчезла. А за стеною раздался приглушенный смех. И что-что, а уж это никак нельзя было списать на проделки молодых рыцарей! Эти молокососы… И ведь не сами же они додумались, ведь кто-то же должен был их выучить этой треклятой песенке – а песня старая! Любимая песня старого сержанта Мишеля… Руан… подвал… Анри! Ну зачем он с Лаиром так… Vade retro, Satanas! Кто-то всех этих щенков натаскал. И на него, Лаира, натравил. Белый Дьявол… Или – кто-то из живых! Дознаться бы, кто. Бесполезно. Доказательств никаких. Скроят сочувственную мину – и посоветуют исповедаться, да святой водой окропиться. Ничего. Сейчас Лаир выпьет кружечку, уснет – и до утра никто не сможет растравлять его раны. Уснуть. Отпустить себя на свободу. До утра. Ну хотя бы до утра.
Он сел к столу. Подсвечник пододвинул ближе. Покой приорский весь утонул в темноте – остался только этот маленький светлый неровный круг от свечи. Лаиру хорошо и тепло было на этом островке. Он смотрел на пламя, и из пламени, чудилось, скакал ему навстречу великан в белой котте, на вороном коне… Приор помотал головой, стряхивая наваждение. Встал, налил вина в кубок. Выпил стоя. Сел, налил второй. Потом – третий…
Tags: тамплики
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments