http://kskorchagina.livejournal.com/33555.html

просматривала тут от нефиг делать старые ГЕО - попалась статья: в американском музее не знают, как реставрировать
произведения искусства - банки с консервированным супом, понимаете, обыкновенные тушеночные банки, но которые подписаны Энди Уорхолом!
И вот в замешательстве товарищи ученые: супешник-то, за давностью лет, того-с, крякнул, от чего баночки тоже вот-вот сделают большой бупс, после которого ползала придется отмывать, так что ж с этим горемычным супом делать? То ли раскроить осторожно банку, вылить суп и залить обратно, напичкав консервантами, то ли воском вместо супа
залить баночки? А что скажет Фонд Уорхола? А не объявит ли он, что произведение искусства теперь не то, и ценность художественную потеряло? Проблема вселенского масштаба.
Вот им самим не смешно, а?

Раз уж пошла речь... по мне, так все эти попытки переделать Россию под Америку - это культ карго. Как у дикарей. копируется форма - но не содержание, и думают,что форма - это главное. Если, то есть, соорудить из тростника самолет - прилетит настоящий и привезет тушенки.

Редьярд Киплинг. Песня Банджо
пер. В. Бетаки


Ты рояль с собой в поход не завернешь,
Нежной скрипке в мокрых джунглях не звучать,
Ты орган в верховья Нила не попрешь,
Чтобы Баха бегемотам исполнять!
Ну а я - меж сковородок и горшков,
Между кофе и консервами торчу,
И под стук солдатских пыльных каблуков
Отстающих подгоняю и бренчу:

Тренди-бренди, тренди-бренди, тарарам...
Что втемяшится - бренчит само собой!
Так наигрывая что-то в такт шагам,
Я зову вас на ночлег и водопой.

Дремлет лагерь перед боем в тишине.
Завещанье сочиняешь? Бог с тобой!
Объясню я, лишь прислушайся ко мне,
Что для нас один на десять - равный бой!
Я - пророк всего, что было искони
Невозможным! Бог нелепейших вещей!
Ну, а если вдруг сбываются они -
Только дай мне ритм сменить, - и в путь смелей!

Там-то, там-то, там-то, там-то, там-то там,
Где кизячный дым над лагерем вдали,
Где молчало все в пустыне, зазвучала песня
ныне -
Боевой сигнал для белых всей земли!

Младший сын пройдет по горькому пути -
И бесхитростный пастушеский бивак,
И сараи стригалей, где все в шерсти,
Чтоб иметь свое седло и свой очаг.
На бадейке перевернутой, в ночи
Я о том скажу, о чем молчишь ты сам...
Я ведь - память, мука, город... о, молчи -
Помнишь смокинг и коктейль по вечерам?

Танго, танго, танго, танго, танго, танн...
В ясном блеске, в блеске лондонских
огней...
Буду шпорою колоть их - снова к дьяволу и
к плоти,
Но верну домой надломленных детей!

В дальний край, где из тропических морей
Новый город встал, потея и рыча,
Вез меня какой-то юный Одиссей,
И волна мне подпевала, клокоча.
Он отдаст морям и небу кровь свою,
И, захлестнут горизонтом, как петлей,
Он до смерти будет слышать песнь мою,
Словно в вантах ветра вымученный вой:

Волны, волны, волны, волны, волны - во!
И зеленый грохот мачту лупит в бок .
Если город - это горе, что ж, вздохни -
и снова в море!
Помнишь песню: “Джонни, где твой
сундучок?”

В пасть лощин, где днем мерцают звезд глаза,
Где обрывки туч летят из-под колес,
Где скрипят, визжат на спусках тормоза -
За окном тысячефутовый утес,
Где гремят и стонут снежные мосты,
Где петляет в скалах змей стальных дорог,
Бесшабашный я зову, чтоб с высоты
Черным соснам протрубить в Роландов рог:

Пойте, пойте, пойте, пойте, пойте, пой!
В гривах гор рубил топор дороги нам
Гнать железных жеребцов на водопой
По ущельям узким, к Западным морям!

Звон мой - думаешь, он - часть твоей души?
Всем доступен он, банальнейший трень-брень,
Ни смеяться, ни сморкаться - не спеши:
Он терзает струны сердца каждый день!
То дурачит, то печалит, то смешит.
То ли пьянка, то ли похоть, то ли ложь...
Так назойливой мелодией звучит,
Жжется память, от которой не уйдешь!

Только, только, только, только, только так
Пустяковая расплата за тобой?
Погоди, не веселись: вспомни все и оглянись -
И раскаянье навалится горой!

Пусть орган под самый свод возносит боль -
Я взметну тоску людскую до звезды!
Пусть врага зовет труба на смертный бой -
Я бегу, смеясь, меж бегства и беды!
Резкий выкрик мой не спутаешь ни с чем:
Неоконченная песнь надежд былых,
Издевательство над сущностью вещей
Скрыто в голосе гнусавых струн моих!

День ли, день ли, день ли, день ли, день -
да мой!
Кто послушает, а кто и прочь пойдет,
Но останется за мной снова слово, если в бой
Рота пушечного мяса на смерть прет!

Лира древних прародительница мне!
О, рыбачий берег, солнечный залив!
И Гермес не зря держал ее в огне,
Для меня и гриф, и струны закалив, -
И во мне запела мудрость всех веков!
Я - пеан бездумной жизни, древний грек,
Песня истины, свободной от оков,
Песня чуда, песня юности навек!

Я звеню, звеню, звеню, звеню, звеню...
Тот ли тон, о господин мой, тот ли тон?
Цепью Делос - Лимерик, звено к звену,
Цепью песен будет мир объединен!

А.П.Чехов.

О бренности

Надворный советник Семен Петрович Подтыкин сел за стол, покрыл свою грудь салфеткой и, сгорая нетерпением, стал ожидать того момента, когда начнут подавать блины... Перед ним, как перед полководцем, осматривающим поле боя, расстилалась целая картина... посреди стола, вытянувшись во фрунт, стояли стройные бутылки. Тут были три сорта водок, киевская наливка, шато-лароз, рейнвейн и даже пузатый сосуд с произведением отцов-бенедиктинцев. Вокруг напитков в художественном беспорядке теснились сельди с горчичным соусом, кильки, сметана, зернистая икра (3 руб 40 коп за фунт), свежая семга и проч. Подтыкин глядел на всё это и жадно глотал слюнки... Глаза его подернулись маслом, лицо покривило сладострастием..
...Но вот, наконец, показалась кухарка с блинами... Семен Петрович, рискуя ожечь пальцы, схватил два верхних, самых горячих блина и аппетитно шлепнул их на свою тарелку. Блины были поджаристые, пористые, пухлые, как плечо купеческой дочки... Подтыкин приятно улыбнулся, икнул от восторга и облил их горячим маслом. Засим, как бы разжигая свой аппетит и наслаждаясь предвкушением, он медленно, с расстановкой, обмазал их икрой. Места, на которые не попала икра, он облил сметаной... Оставалось теперь только есть, не правда ли? Но нет!.. Подтыкин взглянул на дело рук своих и не удовлетворился... Подумав немного, он положил на блины самый жирный кусок семги, кильку и сардинку, потом уже, млея и задыхаясь, свернул оба блина в трубку, с чувством выпил рюмку водки, крякнул, раскрыл рот...
Но тут его хватил апоплексический удар.

...Вчера еще Москва ела жаворонков: булки, выпеченные в виде аляповатых птичек, с крылышками, с острыми носиками, с изюминками-глазами. Жаворонок - символ выси, неба, тепла. А сегодня настоящий царь, витязь и богатырь Москвы - тысячелетний блин, внук Дажбога. Блин кругл, как настоящее щедрое солнце. Блин красен и горяч, как горячее всесогревающее солнце, блин полит растопленным маслом, - это воспоминание о жертвах, приносимых могущественным каменным идолам. Блин - символ солнца, красных дней, хороших урожаев, ладных браков и здоровых детей.
О, языческое удельное княжество Москва! Она ест блины горячими, как огонь, ест с маслом, со сметаной, с икрой зернистой, с паюсной, с салфеточной, с ачуевской, с кетовой, с сомовой, с селедками всех сортов, с кильками, шпротами, сардинами, с семушкой и с сижком, с балычком осетровым и с белорыбьим, с тешечкой, и с осетровыми молоками, и с копченой стерлядкою, и со знаменитым снетком из Бела озера. Едят и с простою закладкой и с затейливо комбинированной.
А для легкости прохода в нутро каждый блин поливается разнообразными водками сорока сортов и сорока настоев. Тут и классическая, на смородинных почках, благоухающая садом, и тминная, и полынная, и анисовая, и немецкий доппель-кюммель, и всеисцеляющий зверобой, и зубровка, и настойка на березовых почках, и на тополевых, и лимонная, и перцовка, и... всех не перечислишь.
А сколько блинов съедается за Масленую неделю в Москве - этого никто никогда не мог пересчитать, ибо цифры тут астрономические. Счет приходилось бы начинать пудами, переходить на берковцы, потом на тонны и вслед за тем уже на грузовые шестимачтовые корабли.
Ели во славу, по-язычески, не ведая отказу. Древние старожилы говорят с прискорбием:
-Эх! Не тот, не тот ныне народ пошел. Жидковаты стали люди, не емкие. Посудите сами: на блинах у Петросеева Оганчиков-купец держал пари с бакалейщиком Трясиловым - кто больше съест блинов. И что же вы думаете? На тридцать втором блине, не сходя с места, Богу душу отдал! Да-с, измельчали люди. А в мое молодое время, давно уже этому, купец Коровин с Балчуга свободно по пятидесяти блинов съедал в присест, а запивал непременно лимонной настойкой с рижским бальзамом».

Наукой по праву именоваться может то лишь, что имеет дело с видимым, слышимым, осязаемым, и в коем существуют и действуют четкие и неизменные правила и законы. Где кислота нейтрализует щелочь, и камень подброшенный падает на землю, и сумма углов треугольника - 180 градусов, а дважды два - четыре, при любой погоде и вне всякой зависимости от веры нашей в главенство либидо или в загробную жизнь или в прочие подобные вещи. Все же прочее, к наукам по привычке причисляемое, суть забавы праздного ума, укрытие от враждебности мира или же фокусы, измысленные хитрецами для простецов с целью честного отъема денег у последних...

Кто позволяет и тем паче просит, чтобы другие толковали его сны по Фрейду или чему-либо в этом роде - тот просто в глубине души не уверен в своем праве видеть сны. Вот и спрашивает: а что бы это значило? То бишь - а можно ли это во сне видеть? А кому, собственно, какое дело, что мы в нашем собственном, частном, сне увидели? И кто вправе нам диктовать, что можно, а что нельзя видеть?

Вилла Ла Гардиа
(Элегия)

«Вилла Ла Гардиа.
Вилла в Хавии (60 км севернее Аликанте)...
4 спальни... 2 гостиных с каминами....
Стоимость $1 069 000».
Салон недвижимости №1-2002

Ла Гардиа... Гвардия... Короля? Кардинала?
Неважно - сияло б солнце ярче новенького динара,
Что чудом уцелел в чалме паломника из Медины,
Да были б золотом сплошь залиты мундиры.
Колонны, зелень, нежный запах сирени...
Между-жизнь? Над-жизнь? Просто - vita serena.
Шелест листвы... Или мраморные шепчутся боги?
На дорожке - ни стеклышка, и поэтому ноги
Нежные безбоязненно босы.
День - как листок из рукописи, найденной в Сарагосе.
И можно на веранде до ночи, потягивая vin-santo,
Пороть чепуху, и не ссылаться на Канта -
Зачем? Нас тут все равно никто не услышит,
Разве что - кот на полднем согретой крыше.
Здесь крещенский холод - в районе плюс десяти.
Дважды два - серебристая рыбка: вон, над морем летит!
Здесь некому в нашу радость подлить отравы.
Никто не ворвется, чтоб «спасти и направить».
Только мы, да кот, да сатироглазые козы,
Чье молоко - как мед, да ласточки, да стрекозы,
Да шмели гудят на виолончельной ноте.
И томик Ронсара в кожаном переплете.
А ежели кто заявит с мордой нахальной,
Что глупо счастья искать в картинке журнальной,
Мы ничего не скажем - что с дураками спорить!
Только после дождя в четверг из окошка в море
Нарисованное нырнем, как пара монеток,
И, на дне укрывшись среди коралловых веток,
Почувствуем, как разъедает вода вериги.
А когда перестанут стрелять и пускать ковриги,
Вынырнем с плеском посредине лунной дорожки,
Где, на лету хватая звездные крошки,
До колик смеша Августина и Аквината,
С ангелицами в вальсе кружатся чертенята,
Как на Pont d’Avignon. И кружево винограда
Прихотливо завьется на чугунных оградах.
Мы в закрытом саду, где тишь звучнее органа,
Белые розы приложим к сердечным ранам -
Пусть алыми станут, как паруса Ассоли!
И если счастья нельзя - пусть будут покой, и воля,
И жидкое солнце в черной кожаной фляге.
Из темной реки зачерпнем серебристой влаги,
Добавим в вино, разлив его в чаши лилий,
И, выпив, забудем навек, что когда-то жили.

Ода
Нобунага был знаменитым воякой и тираном жестокости беспредельной,
уродлив, как мартышка, и не терпел лжи. Всех, кто поступал не в
соответствии, он рубил в капусту на месте сам или отдавал на шинкование
некоему Тоетоми Хидэеси, который тоже хорошо понимал в этом деле. "Правда
ли, говорят, что я похож на обезьяну?" - спросил однажды Ода Нобунага
своего приближенного, до которого давно добирался. Блюдолиз помертвел и
опачкался, и Ода Нобунага уже взялся за рукоятку меча, но тут обреченный
блюдолиз, движимый отчаянием, нашелся. "Да что вы, ваше
превосходительство! - вскричал он. - Как можно! Наоборот, это обезьяна
имеет несравненную честь походить на вас!" Что и привело свирепого
диктатора в самое превосходное состояние духа...